Даже в раннем детстве Элли была сильной личностью: озорной, веселой, упрямой и сильной, как вол. В полтора года она куда-то ушла, пока мы исследовали заповедник в Новом Южном Уэльсе под названием «Прогулочный парк». Я всюду ее искала и дошла до истерики, когда наконец нашла ее. Она бесстрашно гонялась за кенгуру.
Я называла ее своим миниатюрным Тарзаном.
Дочь вдохновляла меня. Все больше и больше мне хотелось подать пример храбрости и ей, и моим мальчикам. От Черчер я услышала, что Брэд Эдвардс, флоридский адвокат, который помог Черчер меня найти, подал иск о законности соглашения федерального правительства с Эпштейном об отказе от судебного преследования. Эдвардс считал, что соглашение, по которому Эпштейна и его подельников не должны были преследовать на федеральном уровне, если он признает себя виновным в преступлениях на уровне штата, нарушает федеральный Закон о правах жертв преступлений от 2004 года. По этому закону жертвы преступлений имеют право на ознакомление с материалами и реальное обсуждение с обвинителями по делам против тех, кто совершил преступления в отношении их. Жертвы Эпштейна не просто не обсуждали материалы дела. Нас держали в полном неведении.
Черчер сказала, что Эдвардс подал свой иск 2008 года против Прокуратуры США от имени двух женщин, чьи имена не назывались. Если я хочу примкнуть к ним как Джейн Доу 3, сказала она, Эдвардс, возможно, заинтересуется. И я ему позвонила.
Поняв, кто ему звонит, Эдвардс очень разволновался. Свои чувства он описал в книге «Неотступное преследование»: «Наконец кто-то из внутреннего круга Эпштейна выразил желание поговорить… и помочь». В нашем первом разговоре он объяснил, что иск от имени потерпевших имеет целью лишить законной силы соглашение об отказе от судебного преследования Эпштейна. В случае победы одному из самых опасных растлителей малолетних в истории человечества наконец предъявят обвинения и осудят за все его преступления.
С самого начала мне было ясно, что я — всего лишь одна из многих жертв, которым причинили вред Эпштейн и Максвелл. Но все девять лет, прошедших после того, как я вырвалась из их хватки, эта мысль оставалась теоретической — я знала, что существуют тысячи таких же девочек и женщин, как я, но не знала их имен, не говоря уже о том, чтобы встретиться с ними.
Эдвардс сказал, что плотно работает с некоторыми из тех женщин, и предложил мне присоединиться к ним. Черчер говорила, что Эпштейн уже добился 16 мировых соглашений с другими жертвами, очень похожими на то, на которое согласилась я; еще больше материалов сейчас находятся в работе. Говоря с Эдвардсом, я гадала, могут ли по крайней мере некоторые из нас объединиться.
7 апреля 2011 года мне позвонили Эдвардс и еще один адвокат, Джек Скарола, который сказал, что представляет Эдвардса на другом судебном процессе[6].
Представившись, Скарола попросил меня описать основную хронологию периода, который я провела с Эпштейном. Он спросил о моем сексуальном опыте до того, как я познакомилась с Эпштейном, а также об обстоятельствах моей вербовки. Спросил также, сколько мне заплатил Эпштейн и через какое время он начал продавать меня своим друзьям. Я старалась отвечать как можно подробнее.
— Можете ли вы назвать мне некоторых из тех людей? — поинтересовался Скарола.
Я сомневалась.
— Нет, пока нет. Я просто… некоторые из его друзей и знакомых по-настоящему влиятельны… Если я назову их, поднимется шум на весь мир… Не знаю, хочу ли я этого. Мне по-настоящему страшно, и я не знаю, куда это может завести.
Скарола ответил, что понимает меня.
— Почему вы предлагаете свое сотрудничество? — поинтересовался он.
— Я хочу помочь в более масштабном плане, — ответила я. — По-моему, это продолжается уже достаточно долго. — Ссылаясь на Эпштейна, я сказала: — То, что он способен выйти сухим из воды, сломав жизнь мне и множеству других девушек, и еще посмеяться над нами, я считаю пощечиной.
В конце разговора Скарола спросил:
— Хорошо, Вирджиния, вы хотите добавить что-нибудь еще?
Да, я хотела кое-что добавить. Как мать троих детей, я считала своим долгом противостоять хищникам вроде Эпштейна и Максвелл. Особенно это касалось Элли. Я готова рискнуть головой, лишь бы убедиться, что ей никогда не придется переживать то, что пережила я. Присоединение к иску Эдвардса по Закону о правах жертв преступлений — то, «что я хотела бы, чтобы сделал кто-то ради дочери, сестры или подруги». В конце я сказала, что просто хочу поступить правильно.
— Мне кажется, что сейчас я именно так и поступаю, — добавила я. — Оставляю небольшой след в огромном мире, в котором мы живем.
Тогда же я решила найти нового психотерапевта. В сентябре 2011 года я познакомилась с психологом Джудит Лайтфут. Ей было семьдесят с небольшим. Она сразу мне понравилась. Ее записи первичного приема (они вошли в мой иск в суд, так что теперь у меня есть копия) позволяют в общих чертах понять, что мы с ней обсуждали на первом сеансе. Лайтфут спрашивала меня о моих отношениях с матерью. На основании моих ответов она обвела на заранее распечатанной анкете варианты «отдаленная» и «несуществующая». Она задавала те же вопросы о моих отношениях с отцом («несуществующие») и братьями (Дэнни: «далекие», Скайди — «очень близкие»).
Согласно заметкам Лайтфут, составленным на основе того, что ей говорила, я была «в ловушке» с тринадцати до девятнадцати лет и страдала от воспоминаний и тревоги. Когда я сказала, что меня насиловал мужчина гораздо старше меня и затем меня сексуально эксплуатировали, я сразу поняла, что Лайтфут никогда не слышала об Эпштейне (она записала его имя как «Джофф»). Но ей не нужно было знать, кто он такой, чтобы понять, как сильно он мне навредил. Я рассказала о нашей первой встрече и о том, как он и Максвелл заставили меня раздеться и выполнять сексуальные действия. Кроме того, я рассказала, как они учили меня «угождать мужчине». В какой-то момент Лайтфут спросила, как я определяю свою цель или смысл жизни. Я ответила: «Быть лучшей… и не причинять вреда». К концу сеанса она пришла к выводу, что я страдаю от ПТСР, но, по ее словам, она считала, что способна помочь мне восстановить часть моих мыслей о прошлых травмах. В конце первичного приема она записала: «Примечательная молодая женщина — нуждается в поддерживающей терапии».
Я радовалась, что нашла психотерапевта, которому могу доверять; в моем отношении к жизни появлялось все больше оптимизма. Отчасти так происходило потому, что я нашла то, что реально помогало Тайлеру: флор-тайм-терапию (буквально «время, проведенное на полу»). Мне нравилась преподавательница. Она занималась в первую очередь самим Тайлером, а не только расспрашивала меня, что я тоже ценила. Иногда наши сеансы продолжались час, в другие разы мы проводили у нее весь день — столько, сколько требовалось, чтобы Тайлер заговорил.
— Он личность, — повторяла эта преподавательница о моем сыне. — Он заслуживает уважения.
Раньше я могла только угадывать, что хочет Тайлер — и давала ему желаемое, если он кивал или улыбался. Позже я отказалась от такого подхода и тоже опустилась на пол, чтобы играть с Тайлером на его уровне. Если Тайлер хотел получить игрушку, которая была у меня в руке, я должна была заставить его выразить свое желание вербально — помочь ему увидеть связь между говорением и получением того, что он хотел.
— Тебе нужно искать собственные слова, — говорила преподавательница Тайлеру. Она была доброй, но не потворствовала ему. Она считала его способным.
Когда я начала настаивать на том, чтобы Тайлер словами попросил деталь «Лего» или связку ключей, прежде чем я давала их ему, все заканчивалось слезами досады — в основном его, но и моими тоже. Но мало-помалу, через много месяцев Тайлер из разочарованного, неговорящего ребенка превратился в настоящего болтуна. После того как мы отучили Тайлера от соски, его истерики прекратились. Он по-прежнему большую часть времени проводил у себя в голове, но все отчетливее выражал свои мысли.
Я долго боялась, что потеряла своего второго сына. И вот Тайлер «нашелся». Мы записали его в дошкольный класс в милой маленькой школе под названием «Учебный центр „Ноев ковчег“»; там у него появились друзья. В апреле 2012 года, когда ему исполнилось пять лет, мы устроили дома вечеринку для двадцати пяти детей — их было так много, что, как мне показалось, понадобятся два клоуна, а не один, чтобы развлекать их всех. Алекс терпеть не мог клоунов, поэтому сидел в своей комнате и дулся. Зато Тайлер был в восторге, особенно когда увидел торт. Он попросил торт в виде «рыбы-молота», и просьба была настолько конкретной, что пришлось загрузить фото и отнести его в пекарню, чтобы они все сделали правильно.
Радость от общения с сыновьями усиливала мою тоску по братьям. Я снова задумалась о возвращении в Соединенные Штаты. Я искренне верила в то, о чем написала на последней странице детского альбома Тайлера: «Семья — вот что самое главное!» Но как я могла поставить семью на первое место, если мои родственники находились так далеко?
Вдобавок мне нужно было быть рядом с Брэдом Эдвардсом, чтобы помогать ему. Мы с адвокатом регулярно поддерживали связь, и я считала его героем. Первоначально защищая интересы жертвы Эпштейна по имени Кортни Уайлд, Эдвардс был среди первых адвокатов, которые начали по кусочкам восстанавливать преступную пирамиду Эпштейна и Максвелл, которые заманивали в свои сети девушек, чтобы те вербовали других. Уайлд в 2002 году было четырнадцать лет. Именно тогда ее в первый раз изнасиловал Эпштейн в своем особняке в Палм-Бич. Шесть лет спустя она вошла в кабинет Эдвардса, и с тех пор они работали вместе. Эдвардс казался неутомимым и дотошным. Живи я в Соединенных Штатах, уже давно присоединилась бы к нему. Поэтому переезд казался мне вполне логичным шагом.
Мы с Робби много говорили о переезде. Мы понимали, что на сей раз можем получить визы, ведь у нас на счете было достаточно. Робби разрывался — ему нравилась наша жизнь в Австралии, но он хотел, чтобы я была счастлива. Мой брат Дэнни заверил его, что он без труда найдет работу в Штатах. Наконец Робби согласился. И вот в конце лета 2013 года мы продали дом и начали паковать вещи и прощаться. Мы сказали друзьям и родным, что уезжаем не навсегда. Но Америка манила… Кроме того, меня ждали дела.