Благодаря предсказанию Петры я была убеждена, что наш третий ребенок будет девочкой. Поэтому я оформила для нее комнату, о которой сама мечтала с детства. Одна стена была выкрашена в ярко-желтый, а колыбель окружали феи и плюшевые мишки. В отличие от Алекса и Тайлера, которые спали в перешедших им «по наследству» колыбелях и в подержанной одежде, к рождению малышки я показала, что такое мама со способностью транжирить деньги. Зайдя в детский магазин рядом с нашим домом, я сказала продавщице, что ищу «все для принцессы».

В январе 2010 года, через неделю после предполагаемой даты родов, мы оставили Тайлера и Алекса с родителями Робби и поехали в больницу, где мне стимулировали роды.

Через несколько часов, в 2:54 ночи, родилась Элли Грейс Джуффре. У нее были густые черные волосики и ярко-голубые глаза. Когда акушерка положила ее мне на руки, я расплакалась. Моя дочка показалась мне такой красивой! Через три дня мы вернулись домой из клиники, а в феврале переехали в новый дом, номер 50 по Бандина-роуд. В двадцать шесть лет я стала домовладелицей и матерью троих детей, причем всем моим детям еще не было четырех лет.

Элли пришла в этот мир с намерением его возглавить. Когда хотела есть или уставала, она не плакала, как большинство младенцев. Она кричала, как будто отдавала приказы. «Ты точно взяла свои гены от семьи Джуффре, — написала я в ее детском альбоме. — Да-да-да, ты на 95 процентов сицилийка, я уверена! Самый громкий, самый упрямый на свете младенец, вылитый папа!» Я кормила ее грудью всего три недели, а потом поняла, что это слишком, ведь я еще заботилась о ее старших братьях. Элли не жаловалась. С самого начала ей не терпелось вырасти. Даже во младенчестве ей, как мне кажется, хотелось, чтобы ее считали равной старшим братьям. Когда я сажала их вместе в ванну и Тайлер и Алекс помогали мне мыть голову Элли, она вела себя как королева. Сидела между братьями, хотя была вполовину меньше их, и хваталась за них, чтобы подтянуться. Если же она хотела получить какую-то конкретную игрушку для ванны, обоим братьям хватало ума не жадничать, а отдать игрушку сестре. Когда мы думали о том, как ее назвать, я прочла, что по-гречески Элли означает «сияющий свет». Имя идеально ей подошло. На нее невозможно было не обращать внимания. Мне очень хотелось растить принцессу, но моя дочь вела себя как королева.

Я знаю, все родители считают, что их дети — самые красивые, но Элли в самом деле была красавицей с невозможно длинными ресницами и озорной улыбкой. Держа ее на руках, я понимала, насколько по-другому чувствую себя в роли матери девочки. Сыновей я обожаю, но их рождение не заставляло меня углубляться в воспоминания, а Элли заставила. Глядя на нее, я представляла себя хрупкой девочкой, какой когда-то была. Я знала, что может случиться с Элли, потому что это случилось со мной. С самого начала дочь изменила меня, пробудила в глубине души что-то агрессивное. Я начала говорить с Робби о том, что хочу что-то сделать, чтобы не позволить влиятельным мужчинам вроде Эпштейна ломать жизнь другим. С тех пор, как я встретила адвокатов, которые составили мой гражданский иск против него, во мне нарастал гнев. Очень долго я пыталась забыть — спрятать воспоминания в мусорный контейнер в моей голове.

— Я хотела жить дальше, оставить воспоминания в прошлом, — сказала я Робби. — Но знаешь что? Они не уходят. И теперь, после того как Эпштейн вышел сухим из воды, я очень зла.

Я сама не знала, что конкретно способна сделать одна женщина. Но, подобно тому, как разговаривала с Джозефбергами, я теперь все больше говорила с Робби о том, что мне необходимо выступить публично. Мы прекрасно понимали, что вынуждены терпеть чьи-то дочери. Что способны сделать с этим мы, родители нашей дочери? Я помнила, как Рут Менор, моя детская наставница, начала свое некоммерческое предприятие «Винсеремос» всего с одной лошади. Способна ли я создать нечто вроде того, только для таких людей, как я? Иногда, уложив детей спать, мы с Робби шептались, поверяя друг другу перед сном свои страхи и надежды. Мне все больше казалось, что пора играть более активную роль в том, чтобы призвать к ответу моих мучителей.

Одновременно я пыталась преодолеть разрыв с отцом. Я понимаю, мои слова звучат нелогично и даже безумно. Получается, я гадала, как бросить вызов хищникам и вместе с тем пробовала достучаться до первого человека, сделавшего меня своей жертвой. Теперь я понимаю: почти все выжившие после сексуального насилия пытаются «исправить» прошлое, продолжая общаться со своими абьюзерами. Но тогда я этого еще не знала. Я знала лишь, что хочу наладить отношения с отцом — и с мамой тоже.

Перед тем как его внучке исполнилось три месяца, в марте 2010 года, мой отец во второй раз приехал в Австралию, познакомиться с Тайлером и Элли. Второй его приезд прошел хуже первого. Зная, как отец любит строить и чинить, я предложила ему и Робби соорудить палубу вокруг крошечного пруда у нас на заднем дворе, благодаря чему несколько дней сохранялся мир. Приближался день рождения Робби, и я решила подарить ему небольшую лодку для рыбной ловли, потому что он вспоминал, как ему нравилось ловить рыбу в детстве. Поэтому я попросила отца, чтобы он выбрал нужную лодку. Пока все шло неплохо.

Но затем отец начал пересекать определенные линии. Я старалась избегать его прикосновений, но он подходил ко мне на кухне, когда я готовила, брал меня за руку, или настаивал, чтобы я танцевала с ним. Робби кипел.

— Я не стал бы так поступать с моей дочерью, — цедил он сквозь стиснутые зубы, когда мы оставались одни.

Я не защищала отца, но попросила Робби не придавать этому большого значения. Но как-то вечером отец начал показывать нам откровенно сексуальные фото на своем телефоне. На первый взгляд на всех снимках фигурировали взрослые люди, и все же мне стало не по себе. Увидев, как отец ухмыляется и заставляет меня смотреть, Робби не выдержал.

— Зачем ты показываешь обнаженку моей жене? — осведомился он. Отец обиделся, а Робби продолжал: — Я знаю, что ты проклятый педофил, поэтому пошел вон из моего дома!

Если бы я не стояла между ними, они бы подрались. Робби уже кричал, отец кричал в ответ, отказываясь отступить. В конце концов я взяла отца за плечо и потащила его к двери.

— Робби, пожалуйста, успокойся! — взмолилась я. — Я с ним разберусь.

Каким-то чудом мне удалось посадить отца в машину. Я отвезла его к озеру в десяти минутах от нашего дома, возле которого сдавались домики.

Я заселила отца в такой домик и велела ему никуда не выходить. Наверное, мне нужно было захлопнуть за собой дверь, когда я уходила домой, но я не стала этого делать. Я обещала снова навестить его до его обратного полета в Соединенные Штаты. Я заплатила за обмен билета — он вылетал раньше, чем собирался, — и, разумеется, в домике он тоже жил за мой счет. Наверное, я по-прежнему старалась доказать, что хорошая дочь. Даже тогда мне требовалось его одобрение. Только после того, как отец наконец уехал, мы с Робби вздохнули свободнее.

Чтобы увековечить рождение Элли, Робби набил новую татуировку на боку — по его словам, признание созданной нами семьи. Я несколько месяцев наблюдала за тем, как он рисует эскизы. Наверху, на уровне левой подмышки, были слова: «Двойное пламя», потому что мы команда, как он сказал. Ниже он изобразил мужскую и женскую фигуры, которые сплелись в объятии, — инь и ян, как он объяснил, в окружении языков пламени. «Огонь символизирует яркость нашей любви, — сказал Робби, — и еще трудности, которые проверяют любые отношения, основанные на правде». На уровне талии картину дополняла надпись красивыми буквами: «Влюблен в Дженну Дж.».

Жизнь продолжалась. Время от времени я читала новости или натыкалась на знакомое лицо, смотря телевизор. В моей новостной ленте то и дело всплывали многочисленные известные мужчины, которых Эпштейн и Максвелл заставляли меня обслуживать сексуально. Такое же смятение я испытывала, натыкаясь в СМИ на фото или выделенные жирным штифтом имена тех, с кем у меня не было секса, однако я их отчетливо помнила. Билл Клинтон наверняка появлялся в новостях — например, когда путешествовал на Гаити с Джорджем Бушем, чтобы руководить восстановлением острова после ужасного землетрясения, — а у меня в голове мелькал факт, в который трудно поверить: когда-то, как будто в прошлой жизни, я на самом деле встречала человека, который был главнокомандующим.

Тем временем одна журналистка по имени Шерон Чер-чер без моего ведома стала раскапывать, кто такая Джейн Доу 102, которая подала иск против Эпштейна. Сначала она связалась с флоридским адвокатом по имени Брэд Эдвардс, представлявшим интересы нескольких жертв Эпштейна. Эдвардс вычислил, кто я такая, потому что мое имя много раз всплывало в собранных им показаниях разных потерпевших. Кроме того, он знал из своих источников, что меня продавали для секса с другими. В своей книге 2020 года, «Безжалостное преследование: моя борьба за жертв Джеффри Эпштейна», Эдвардс написал: он верит: из-за того, что я часто путешествовала с Эпштейном и он часто продавал меня, в моих руках «находился ключ от другого уровня развращенности Эпштейна». Он хотел встретиться со мной, поэтому передал Черчер несколько зацепок, которые находились в его распоряжении. «Если какой-то настойчивый репортер пожелает воспользоваться случаем и забраться на другой конец света, чтобы постучать к ней в дверь, — написал он, — я готов охотно поделиться с ним всем, что мне известно».

Черчер, работавшая в британском таблоиде «Дейли мейл», оказалась очень настойчивой. Во-первых, она разыскала Тони Фигероа, который тогда жил в Джорджии. Тони назвал ей имя моего отца и его адрес во Флориде. Тогда отец на какое-то время вернулся в Калифорнию, но Черчер все-таки нашла его. Она позвонила и оставила текстовое сообщение, которое отец позже переслал мне.

Поняв, что репортер хочет услышать мою версию произошедшего, я одновременно обрадовалась и испугалась. Мы с Робби уже несколько месяцев обсуждали, какой может быть моя роль, если я откажусь от анонимности и открыто выступлю против Эпштейна и Максвелл. Все больше и больше мне казалось, что я готова. Я прошла большой путь исцеления и считала, что жертвам сексуального насилия — разумеется, в первую очередь тем, кому причинили боль Эпштейн и Максвелл, но ведь были и жертвы других — может быть полезно услышать, что я пережила и как выжила. Кроме того, я пришла в ярость, узнав, какую ничтожную цену платят Эпштейн и его команда за то, что они творили. И все же я сомневалась. Я так старалась построить жизнь, не связанную с Эпштейном и Максвелл! Я еще боялась их и других абьюзеров, которым они дали возможность меня мучить! Не зная, сумею ли пережить интервью, я отправила Черчер электронное письмо с открытыми вопросами.

«Здравствуй, Шерон, — писала я 4 февраля 2011 года. — О твоем звонке мне сообщил мой отец, Скай Робертс. Я решила прислать тебе мои контактные данные, чтобы мы могли связаться».

Черчер сразу же перезвонила; по ее словам, мой голос с самого начала был «дрожащим, но решительным». Мы беседовали без записи, и я предупредила, что, возможно, никогда не соглашусь говорить с включенным диктофоном. Она ответила, что понимает, хотя и продолжала давить на меня. Спросила, как меня завлекли в мир Эпштейна, и допытывалась о подробностях моей жизни с Эпштейном и Максвелл. Мне сразу стало ясно: больше всего ее интересует, с какими их друзьями меня заставляли заниматься сексом. В моем иске я ссылалась на «ровесников Эпштейна, в том числе членов королевской семьи». Поскольку Черчер была сотрудницей британского таблоида, любой член королевской семьи становился для нее лакомым кусочком. Кого я имела в виду, спросила она. Я ответила: принца Эндрю.

— У тебя есть доказательства? — спросила она.

— Я не уверена, — ответила я, — но, кажется, у меня сохранилось фото с ним.

Больше Черчер ничего и не требовалось. Она купила билет на рейс Нью-Йорк — Сидней. Затем арендовала машину и приехала к нам домой. По ее словам, она не спала во время путешествия, которое продолжалось сутки, потому что боялась, что мне не удастся разыскать упомянутую мной фотографию. Но ее усталость, связанная со сменой часовых поясов, сразу улетучилась, когда я встретила ее на пороге с конвертом, который хранила в книжном шкафу. Внутри было несколько фото времен Эпштейна и Максвелл. Среди них было фото принца Эндрю, который обнимал меня за талию.

Черчер по телефону попросила меня записать все, что я помню, о времени, проведенном с принцем Эндрю, и, когда она приехала, я передала ей несколько исписанных от руки страниц. Потом мы с ней сели на заднем дворе и стали беседовать. Я по-прежнему не знала, позволю ли ей использовать те материалы, которыми с ней поделилась. Тем не менее я решила рассказать ей все мне известное, а она скажет, что интересует ее больше всего. Хотя я по-прежнему не всегда была в состоянии вспомнить, когда что происходило, приятно было приподнять завесу с событий, которые долго оставались скрытыми. Черчер привезла с собой около сорока фото разных мужчин из круга Эпштейна; она показала мне их и спросила, кто из них насиловал меня. Я всегда была визуалом, то есть мой разум больше запоминает образы, чем слова. Поэтому фото казались мне нереальными. Некоторые мужчины были мне неизвестны, но лица абьюзеров я узнавала немедленно, как будто видела их вчера, и я указала нескольких.

Черчер вела себя как друг, которому я небезразлична. Мне казалось, что ей можно доверять. Помню, в один из дней, пока она была в Австралии, я поехала в отель «Краун Плаза» в Терригале, где она остановилась, и познакомилась с фотографом Майклом Томасом. Он сделал около тридцати копий снимка с принцем Эндрю. Кроме того, он несколько раз сфотографировал меня в ближайшем парке. И все же я была не уверена, стоит ли давать разрешение публиковать в «Мейл» мою историю и сообщать, кто я такая.

Мы с Робби обсудили все за и против печати в «Мейл» моей истории. Нас подхлестывало то, что Эпштейн остался почти безнаказанным. И оба мы прекрасно понимали: если я открою, что Джейн Доу 102 — это я, наша жизнь изменится навсегда.

Я призналась Черчер, что уже видела подозрительных типов, которые слонялись вокруг нашего дома; по моему мнению, их подослал Эпштейн, чтобы запугать меня и заставить держать язык за зубами. Сталкеры добились желаемого: я испугалась. Я не хотела позволить Эпштейну победить, но и не могла решить, что делать.

Потом я наткнулась на фото Эпштейна, который гуляет в нью-йоркском Центральном парке с принцем Эндрю. Еще один британский таблоид, «Ньюс оф зэ Уорлд», сделал фото после наблюдения, которое продолжалось несколько дней. 20 февраля 2011 года снимок появился под заголовком «Принц Энди и педофил». Вскоре его перепечатали во всем мире — в том числе в бывшей британской колонии, в которой жила я, в Австралии. Я, конечно, испытала отвращение, увидев вместе двух моих абьюзеров, которые не спеша прогуливались в парке. Но больше всего удивилась, что члену королевской семьи хватило глупости появиться на публике с Эпштейном. Когда Максвелл впервые велела мне заняться сексом с принцем Эндрю в Лондоне в 2001 году, Эпштейн еще скрывал свою предрасположенность к молодым девушкам. Самые темные дела творились за закрытыми дверями или на его частном острове. Но к 2011 году все уже знали, что Эпштейн — хотя он и отделался легким наказанием — осужденный насильник. На том их совместном фото Рэнди Энди (Похотливый Энди) выглядел еще надменнее.

Фото в Центральном парке было сделано во время четырехдневного визита, который Эндрю нанес Эпштейну в конце 2010 года. Принц останавливался в манхэттенском особняке Эпштейна, где Эпштейн даже устроил прием в честь принца, — о нем я тоже читала короткий репортаж. Влиятельной пиарщице по имени Пегги Сигал удалось раздобыть список гостей, в число которых входили ведущая канала CBS News Кэти Курик, комедийная актриса Челси Хэндлер, ведущий ток-шоу Чарли Роуз, соведущий передачи «Good Morning, America!» Джордж Стефанопулос, режиссер Вуди Аллен с женой Сун-И Превин (дочерью его бывшей партнерши Мии Фэрроу). Казалось, ярлык секс-преступника нисколько не размыл социальные круги Эпштейна[5].

Два события — фото из Центрального парка и описание приема с участием высокопоставленных гостей — заставили меня пересмотреть свое мнение и победить нерешительность. Я сказала Черчер, что согласна дать интервью под запись. Ее первая статья, основанная на наших беседах, вышла в «Мейл он сандей» 27 февраля 2011 года, под заголовком «Принц Эндрю и семнадцатилетняя девочка, которую ради встречи с ним привез в Великобританию его друг, известный секс-преступник». В статье ясно давалось понять, что Джейн Доу 102 — это я. Я обвиняла Эпштейна в том, что он продавал меня нескольким неназванным мужчинам — «известному бизнесмену (чья беременная жена спала в соседней комнате), всемирно известному ученому, почтенному политику-либералу и главе одного иностранного государства». Однако в статье не утверждалось недвусмысленно, что принц Эндрю тоже состоит в этом списке. Я рассказала Черчер все подробности моих встреч с принцем Эндрю, но юристы «Мейл» были против, боясь, что королевская семья подаст на них в суд. Поэтому Черчер ограничилась формулировкой из моего иска, согласно которой меня продавали «членам королевской семьи». Она описала мою первую встречу с Эндрю в Лондоне — кроме секса. Наверное, она прекрасно понимала, что подписчики «Мейл» прочтут все между строк.

Кроме того, Черчер отметила, что во второй раз я встречалась с принцем на Манхэттене, а в третий раз — на острове в Карибском море. Вместе со статьей «Дейли мейл» опубликовала мое фото с принцем, которое снял Эпштейн.

За разрешение опубликовать фото я получила 160 тысяч долларов и согласилась, что в течение трех месяцев больше никому не буду давать интервью. Позже, после того как концерн «Дейли мейл» опубликовал фото в нескольких изданиях, я получила еще около 4 тысяч долларов.

Сейчас я понимаю то, чего не понимала тогда: взяв деньги от таблоида за интервью и за использование фото, я дискредитировала себя, пусть даже моя история передана абсолютно точно. Деньги, полученные от «Дейли мейл», свидетельствовали против меня и подрывали достоверность моего рассказа. Меня заклеймили фантазеркой, готовой на все ради прибыли, хотя на самом деле я наивно полагала: обычно людям платят за то, что они рассказывают свою историю. Впоследствии мне больше не платили ни за какие интервью.

Мне трудно было читать первый репортаж, который написала Черчер. Читателям могло показаться, что мне очень нравилось находиться в элитарном мире Максвелл и Эпштейна. Она приводила мои слова, когда я говорила о драгоценностях, которые покупал мне Эпштейн: «Больше всего он любил бриллианты». Писали, что я «была в восторге» (выражение, которое я никогда не употребляла), когда он брал меня с собой в поездки. Однажды Черчер написала, якобы с моих слов, что «я была мечтой педофила». Пикантно, но я такого никогда не говорила. С другой стороны, я радовалась возможности отстоять свои права. Я рассказала, как Максвелл завербовала меня в Мар-а-Лаго, и дала понять, что она была ключевым элементом в сексуальной пирамиде Эпштейна. Называя Эпштейна и Максвелл вслух после стольких лет, я словно распахивала окна, чтобы проверить душную, дурно пахнувшую комнату. Я надеялась, что мои интервью будут кому-то полезны. Когда речь зашла о недавней фотографии Эпштейна и принца в Центральном парке, я сказала Черчер: «Я в ужасе. Для меня это все равно что откровенно признать: „Мы выше закона“».

Интервью с Черчер стало моей первой попыткой спустить этих небожителей на землю, где обитают все остальные.

Через несколько дней в «Дейли мейл» появился второй репортаж, основанный на моих интервью с Черчер. Заголовок: «Девочка-подросток, завербованная педофилом Дж. Э., рассказывает о своих встречах с Биллом Клинтоном». В статье, правда, делалась оговорка, что меня никогда не «продавали» бывшему президенту. Видимо, в «Мейл» сочли эту новость достойной упоминания просто потому, что я видела Эпштейна и Клинтона вместе. «Джеффри говорил, что они хорошие друзья, — приводят мои слова в репортаже. — Я спросила: как такое может быть?» — Он рассмеялся и ответил: «Он мне кое-чем обязан». Кроме того, в репортаже назывались другие известные знакомые Эпштейна, в том числе сенатор Джордж Митчелл, тогда дипломатический представитель президента Обамы на Ближнем Востоке, и Эхуд Барак, в то время министр обороны Израиля. Пресс-секретарь Барака подтвердил Черчер, что Барак «действительно посетил несколько небольших приемов в доме мистера Эпштейна в Нью-Йорке». Кроме того, в репортаже упоминалось, что в обществе Эпштейна я познакомилась с Алом Гором и его супругой, а также с Наоми Кэмпбелл и Дональдом Трампом. Репортаж напоминал мешок с разрозненными фактами. Его проиллюстрировали моими портретами, сделанными фотографом Черчер, а также фото Клинтона, взятым из общего доступа.

9 марта 2011 года, после выхода двух репортажей в «Дейли мейл», Максвелл через своего пресс-секретаря опубликовала заявление, в котором отрицала «различные связанные с ней обвинения, появившиеся недавно в СМИ». В заявлении Максвелл обвинения назывались «отвратительными и совершенно ложными». Эпштейн молчал.

Британские таблоиды отчаянно конкурируют друг с другом; поэтому, несмотря на то что Черчер не указала моей фамилии по мужу, вскоре меня выследили другие репортеры. И папарацци тоже. Более того, в СМИ начался такой ажиотаж, что после выхода первого репортажа Черчер нам с Робби и детьми пришлось уехать из города и поселиться на севере Австралии в арендованном бунгало.

Конечно, спустя какое-то время меня разыскали и там, но я говорила всем: «Нет, спасибо, пока я все сказала». Мы с Черчер оставались на связи, и она уговаривала меня подумать о том, чтобы написать книгу о моей жизни. Мысль о книге мне понравилась; иногда, бегая вокруг одного пятилетки, одного четырехлетки и одной годовалой девочки, мне удавалось даже написать несколько строк черновика.

В конце концов я напечатала на машинке 139-страничную рукопись под названием «Клуб плейбоев-миллиардеров». В ней я рассказала часть своей истории — но не всю. Так, я не написала о том, как меня насиловал отец. Кое-что я додумала, кое-что изменила, потому что Черчер предупредила: так меньше вероятности, что на меня подадут в суд. Теперь я понимаю, что все не так, но это объясняет, почему некоторые подробности рукописи, — которая так и не была опубликована, но позже была приобщена к открытым материалам судебного дела, — не соответствуют действительности. Например, я написала, что моя третья встреча с принцем Эндрю состоялась на ранчо «Зорро», а не там, где на самом деле — на Карибских островах. Я изменила эти детали нарочно, ошибочно полагая, что так страхую себя.

Некоторые критики воспользовались моей рукописью 2011 года — как и тем, что я получила деньги от «Мейл», — и начали утверждать, что я рассказываю о своей жизни (преувеличиваю, выдумываю), чтобы нажиться на моих страданиях. Я же стремилась освободиться от некоторых преследовавших меня тяжелых воспоминаний и в то же время сосредоточить внимание на преступлениях моих абьюзеров. Совсем как в подростковом возрасте, когда я вела дневник в «Расти вместе», став взрослой, я чувствовала себя лучше, когда записывала свои воспоминания, хотя они рикошетом больно били меня по голове.

Еще в 2007 году начальник Управления полиции Палм-Бич Майкл Рейтер передал в ФБР материалы дела Эпштейна, добытые его сотрудниками. Как я уже говорила, вскоре мне позвонил человек, представившийся агентом ФБР. После того как я оборвала разговор, он больше не объявлялся. И вот четыре года спустя, после репортажей в «Дейли мейл», агенты ФБР пришли ко мне домой. 17 марта 2011 года они стали задавать мне вопросы об Эпштейне. Наша первая встреча проходила в консульстве США в Сиднее. Встреча продолжалась несколько часов; я хотела помочь следствию, но воспоминания оказались тяжелее, чем я думала. Мне трудно было рассказать обо всем, что я пережила, за один прием. Я справилась, хотя иногда не сдерживала слез. Как и Черчер, агенты ФБР показывали мне фотографии мужских лиц и спрашивали, узнаю ли я кого-то из них, продавали ли меня кому-то из них. Я снова опознала нескольких мужчин, которые меня насиловали. Робби настоял, что во время допроса будет рядом со мной, что стало одновременно и плюсом, и минусом. Как всегда, рядом с мужем я чувствовала себя в безопасности, но, когда описывала, как меня передавали от одного мужчины к другому, Робби расстроился почти так же сильно, как и я. В какой-то момент, когда вопросы стали чересчур конкретными, Робби совершенно вышел из себя и набросился на федеральных агентов.

— Вы больные, извращенцы! — кричал он. — Вам в самом деле нужно знать все проклятые подробности, которые происходили в каждой комнате?!

Я пыталась его успокоить.

— Робби, они должны спрашивать обо всем, — говорила я.

Но стоило мне упомянуть даже незначительные подробности, о которых Робби еще не знал, он выходил из себя. Вы, наверное, удивляетесь, почему я многое от него скрывала. Но истина в том, что в определенный момент нашего брака он сказал, что не желает больше слышать о том времени, которое я провела с Эпштейном. Зато после он словно получал удары по самому больному месту.

— Почему ты не рассказывала мне об этом раньше? — спросил он, когда мы возвращались домой из консульства.

— Потому что не хотела, чтобы ты знал все жуткие подробности, — ответила я, гладя его по голове. — Когда ты закрываешь глаза и засыпаешь, или когда смотришь на меня за кухонным столом, или когда мы занимаемся любовью, я не хочу, чтобы ты видел то же, что вижу я.

Робби кипел.

— Не нужно меня защищать! Мне нужно, чтобы ты была со мной честной.

Но я была непреклонна.

— Робби, в конце концов, я твоя жена. И я хочу оставаться твоей женой.

Под этим я имела в виду: если ты позволишь мне умолчать кое о чем, нам обоим будет легче.

На следующий день после допроса два агента ФБР приехали к нам домой, и я передала им двадцать с лишним снимков, сделанных в то время, когда я была с Эпштейном и Максвелл. Среди них было и фото с принцем Эндрю. Кроме того, я передала им лицензию массажистки, которую получила в Таиланде в МШМ. ФБР позже мне пришлет компакт-диск с цифровыми копиями всех материалов, но оригиналы они так и не вернули.