Первые месяцы жизни Алекса я училась быть матерью. Я видела свою задачу в том, чтобы Алекс был здоров и находился в безопасности в нашем защищенном убежище. С каждым новым днем я становилась все более уверенной в том, что у меня все получается. Но после совместного вторжения Максвелл и Эпштейна моя уверенность пошатнулась. Я не могла спокойно спать по ночам, зная, что эти двое знают, где живет наша семья. Да, мои прежние мучители лишили меня покоя. Робби каждый день уезжал на работу, а я перестала оставлять Алекса одного даже на минуту — когда он спал, я сидела в кресле-качалке в его комнате и караулила его. Робби тоже беспокоился — не только из-за опасности, которую представляли Эпштейн и Максвелл, но и из-за моей хрупкой психики. Он решил, что до рождения второго ребенка мы поживем у его родителей в Сиднее. Нам всем пришлось втиснуться в одну из гостевых спален в доме Нины и Фрэнка, но мы как-то устроились.

Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Робби организовал вечеринку-сюрприз для будущего малыша. Я завела второй детский альбом, куда наклеила фото ультразвука и обязательное мое фото в бикини, сияющей, округлившейся будущей матери.

В апреле 2007 года, через год и два месяца после рождения Алекса, я поехала в сиднейскую больницу, где родила еще одного мальчика. У него были светло-рыжие волосы, совсем как у меня в детстве. И, несмотря на все опасения врачей, никакой операции на сердце не понадобилось — наш второй сын родился совершенно здоровым. Испытав облегчение и преисполнившись благодарности, мы с Робби стали выбирать ему имя. Мы обсуждали несколько имен, но потом Робби заглянул в синие глазки нашего второго сына и воскликнул: «Это Тайлер!» На том мы и остановились.

Тайлер Шейн Джуффре, который в первый раз улыбнулся в возрасте нескольких дней от роду, снова подарил нам счастье. Я была очень занята с двумя детьми, и денег у нас было в обрез, поскольку работал один Робби. Но мы сделали все возможное, и даже больше. Вернувшись домой — Тайлеру было три месяца, — мы завели кошечку, которую назвали Софи. Она присоединилась к Чемпу в нашем растущем зверинце. Мы по-прежнему каждую неделю ездили в национальный парк Фезердейл, где Тайлер в четыре месяца впервые погладил коалу. По ночам я сидела рядом с мальчиками и читала им «Любопытного Джорджа» или «Одна рыбка, две рыбки…» доктора Сьюза. Когда мне нужно было отдохнуть, я позволяла им смотреть по телевизору «Улицу Сезам» или австралийскую развлекательную передачу The Wiggles. Тайлеру особенно нравился сериал «Томас и его друзья». В восемь месяцев Тайлер пополз; вскоре я находила рельсы всюду, куда бы ни шла. Убирая дом, я натыкалась на огромный «транспортный узел».

— Мальчики! — окликала я сыновей. — Как мне здесь пылесосить?

В апреле 2008 года, когда Тайлеру исполнился год, я заполнила страничку в его детском альбоме, где нужно было описать, как проходит наш типичный день: «У нас почти ничего не меняется. Мы едим, спим, какаем, играем — и начинаем все сначала». Но кое-чего я не записала: о своем беспокойстве в связи с младшим сыном. Что-то с ним было не так. Я это чувствовала. Тайлер все время плакал. Когда он научился ходить, мы в шутку называли его «пьяным мастером», потому что он шатался и часто падал. Но потом это перестало быть смешным. Иногда казалось, что ему трудно сосредоточиться. В других случаях, когда он хотел побежать прямо в бассейн или пытался делать что-то опасное, я не могла отвлечь его от цели, как ни старалась. Не раз приходилось в одежде прыгать в бассейн, чтобы спасать Тайлера, хотя я следила за ним, как коршун. Сколько сотовых телефонов я загубила таким образом?! Один друг посоветовал водить Тайлера на поводке. Я возмутилась, но в конце концов сдалась. Шлейка казалась единственным способом удержать его в безопасности.

В то время Тайлер почти не говорил. Он показывал, что хочет, глазами или крича, если дотрагивались до того, что ему было нужно.

Кто-то сказал, что вторые дети часто начинают говорить позже, чем первенцы, — как будто младший позволяет старшему говорить за них обоих. Но, когда Тайлер стал биться головой об пол, я решила обратиться за помощью.

— Похоже, он просто хочет, чтобы его услышали, но никак не может выразить это словами, — сказала я, догадываясь, что чувствовал мой второй сын.

Многие врачи отмахивались от меня и обращались со мной как с сверхтревожной мамашей. Но я не сдавалась.

— Послушайте меня! — просила я снова и снова. — Я знаю, с ним что-то не так.

Я записала Алекса в дошкольную группу рядом с нашим домом в Честер-Хилл, чтобы можно было больше времени уделять младшему. Тайлера я водила на занятия речевой терапией, на трудотерапию, и мы с Тайлером стали постоянными посетителями групп типа «Мамочка и я» для детей, которые не говорят. Он играл с другими детьми, а я сидела с другими родителями (в основном мамами), и мы обменивались рассказами о том, что нам помогает, а что — нет. Одни мамы рекомендовали специальную безглютеновую диету, которую я попробовала. Непросто было готовить для Тайлера отдельно, но мне хотелось сделать все, чтобы его жизнь сделалась лучше. Когда стало ясно, что диета совершенно не помогает Тайлеру, я ее забросила. Но перепробовала все. Я водила его к целителю, который практиковал иридологию, то есть искал лечение, изучая радужную оболочку глаз. Мы надевали ему шлем, чтобы защищать голову. И все равно он был весь в ссадинах после того, как ударялся головой. Он часто с криком просыпался среди ночи, и успокоить его можно было только пустышкой.

В один особенно тяжелый день одна знакомая дала мне эссе, которое, по ее словам, ей помогло. Оно называлось «Добро пожаловать в Голландию», и написала его Эмили Перл Кингсли. Читая его — я сидела в машине на парковке, а Тайлер кричал в своем сиденье за моей спиной, — я одновременно плакала и смеялась.

«Когда вы собираетесь завести ребенка, вы как будто планируете сказочное путешествие в Италию, — так начинался трактат. — Покупаете кучу пособий и строите чудесные планы. Колизей. Давид Микеланджело. Гондолы в Венеции. Возможно, вы даже учите фразы на итальянском. Все это захватывающе. И вот наконец, после нескольких месяцев нетерпеливого ожидания, настает великий день. Вы собираете вещи и отправляетесь в путь. Через несколько часов самолет приземляется. Подходит стюардесса и говорит: „Добро пожаловать в Голландию!“»

«Голландия — не то, на что вы рассчитывали, — пишет Кингсли, сценаристка «Улицы Сезам». Она написала книгу после того, как родился ее сын с синдромом Дауна. — „Но я рассчитывала оказаться в Италии! — возражаете вы. — Я всю жизнь мечтала поехать в Италию!“ — Но планы изменились, и вы должны остаться в Голландии. И вы остаетесь».

«Важно, что вас не привезли в ужасное, отвратительное, грязное место, — пишет автор эссе. — Это просто другое место». В Голландии живут медленнее и не так ярко, как в Италии, зато в ней есть ветряные мельницы, тюльпаны и картины Рембрандта. Конечно, все ваши знакомые «только что побывали в Италии. Все хвастают, как прекрасно провели там время. И всю оставшуюся жизнь вы будете говорить: „Да, именно туда я должна была поехать. Вот что я планировала“. Вам больно из-за того, что этого никогда, никогда, никогда не случится… потому что потеря мечты — это очень, очень важная потеря. Но… если вы проведете всю жизнь, оплакивая не случившуюся поездку в Италию, вам, скорее всего, никогда не удастся насладиться особенными, прекрасными вещами… связанными с Голландией».

Эссе показалось мне вполне логичным. Вначале мне было грустно, что Тайлер вел себя не так, как Алекс в его возрасте. Я как будто мучила себя мыслями об Италии. Я любила Тайлера, и он отвез нас в Голландию. Я решила радоваться второму сыну такому, какой он есть, а не моим фантазиям о том, каким мог стать мой второй ребенок.

Конечно, наша жизнь не сразу стала проще. Примерно в то время патрульная машина врезалась сзади в машину Робби, и у него произошло смещение трех позвоночных дисков. Внезапно оказалось, что муж почти совсем не в состоянии помогать мне с мальчиками, — он не мог наклоняться и брать их на руки, не испытывая мучительной боли. Иногда в конце дня я так уставала, что засыпала посреди книжки доктора Сьюза. Однажды в доме родителей Робби Алекс играл на заднем дворе; он собирал инжир с дерева и складывал в ведерко. Я вошла в дом, чтобы вымыть руки, но, должно быть, прикорнула на минуту на диване, потому что к тому времени, как я проснулась, он успел съесть целое ведерко инжира. Не буду рассказывать, что обилие инжира способно сделать с желудочно-кишечным трактом трехлетки. Можете представить это сами. Но суть в том, что я устала. Много дней Робби приходил с работы домой и видел, что один мальчик на грудном вскармливании, второй в качалке, которую мы называли «сон-автомат», потому что она укачивала детей, а я посередине, почти обезумевшая. Я бросала на мужа убийственный взгляд, который говорил: «Ты умрешь ужасной смертью за то, что сделал это со мной».

Робби советовал мне обратиться к психологу, так как мне по-прежнему снились страшные сны. Я консультировалась со многими врачами, но ни с одним как будто не находила контакта. Как-то меня отозвала в сторону одна психотерапевт, которая помогала мне с Тайлером.

— А у вас самой как дела? — спросила она и посмотрела так тепло, что слезы брызнули у меня из глаз. Эта женщина — ее зовут Элизабет — оказала огромное воздействие не только на Тайлера, но и на меня. Мы подружились, и с ней я впервые начала подробно анализировать события моего детства.

Элизабет помогла мне понять, какую ужасную роль играет сексуальное насилие над детьми. Дело не только в сексе, хотя и эта часть жизни, конечно, страдает. Дело в том, как после предательства самых близких людей ребенок часто проникается мыслью о том, что он заслуживает предательства. После объяснений Элизабет я начала лучше представлять девочку, чьи худшие переживания пыталась стереть. Я пробовала забыть все плохое, что случилось со мной. Умом я понимала, что ни в чем не виновата, но эмоции все равно стыдили во всем меня. Элизабет помогла мне проанализировать еще одну часть моего прошлого, которая наполняла меня сознанием вины. Она напомнила: заставляя меня вербовать других девочек, чтобы они страдали так же, как страдала я с Эпштейном, меня заманили в систему, которую я не могла контролировать. Я по-прежнему винила себя — и, наверное, всегда буду винить. Но Элизабет первая сказала мне о том, как важно себя прощать.

Примерно в то время Робби договорился, что мы пойдем к Петре, ясновидящей, которая предсказала нашу связь на всю жизнь. Он позвонил ей и спросил, можем ли мы прийти к ней вместе. В октябре 2008 года, когда ехала на машине на первую встречу с ней, я не знала, чего ожидать. Женщину с перьями в волосах и шалью на голове? Медиума с затуманенным взглядом, которая говорит шепотом? Когда мы постучали и она открыла, я увидела, что Петра — обычная с виду женщина в юбке в цветочек. Она окинула меня оценивающим взглядом, затем пригласила нас в свой скромный дом, жестом пригласив сесть за ее круглый обеденный стол.

— Ну, как у вас дела? — спросила она, и я уловила в ее голосе какой-то восточноевропейский акцент. Мы сказали, что у нас все хорошо — двое наших сыновей растут и наполняют нашу жизнь счастьем. Она кивнула и достала пачку сигарет. Вытащив одну, сунула ее в рот, закурила и со своим сильным акцентом спросила: — А как поживает ваша маленькая девочка?

Мы с Робби переглянулись, потом посмотрели на нее.

— Какая девочка? — спросил Робби.

Петра отвернулась, сосредоточившись, как будто настраивалась на общение по другим каналам, а потом сказала мне:

— Скоро ты забеременеешь девочкой.

Я не могла не улыбнуться. Я давно надеялась, что у нас будет и дочка. И раньше Петра всегда оказывалась права.

Незадолго до второго дня рождения Тайлера я поняла, что беременна. Я снова поправилась, как многие многодетные матери. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что тогда расширялась во многих смыслах — вошла в собственную силу, как физически, так и психически. Я читала, что вынашивание ребенка требует не меньшей выносливости, чем подъем на Эверест. Что ж, я уже поднималась на эту гору дважды и собиралась повторить в третий раз. Несмотря на нежелательное вторжение Эпштейна и Максвелл, создание собственной семьи с Робби и все радости и печали родительства помогали мне вернуть уверенность в себе.

Отчасти поэтому я начала думать о том, что нам стоит переехать в Соединенные Штаты. Мы столько времени провели с родными Робби, которых я любила, что я начала скучать по братьям. Я лелеяла фантазии о воссоединении семьи, когда все наши дети познакомятся. Я стала уговаривать Робби; хотя вначале он был настроен скептически, в конце концов он согласился, что нам стоит подать документы на туристические визы. Я так разволновалась, что принялась продавать нашу немногочисленную мебель, чтобы подготовиться к поездке.

Но мне пришлось сменить курс, когда наши заявки на визы отклонили. Нам предстояло доказать, что у нас в банке достаточно денег, чтобы поддерживать двоих детей в тот период, когда мы окажемся в Соединенных Штатах, а наш общий доход оказался слишком низким. Мы остались в Австралии, во всяком случае, еще на какое-то время.

Тем временем, как я и ожидала, над моей жизнью снова нависла тень Эпштейна. В 2008 году я получила письмо от Министерства юстиции США. В нем говорилось, что со мной связались, поскольку «я являюсь установленной потерпевшей по федеральному правонарушению». В письме говорилось, что по делу Эпштейна ведется следствие. Судя по всему, такие письма направили многим женщинам. В письме упоминалось имя адвоката, с которым мне предлагалось связаться. Я подумала: наверное, Эпштейн наконец попадет под суд. Но я ошибалась.

Годом ранее, в сентябре 2007 года, без ведома потерпевших Эпштейн подписал с властями секретную сделку об отказе от судебного преследования. Сделка отменяла процесс, назначенный на январь 2008 года. И в июне 2008 года — за два с лишним месяца до того, как я получила письмо от Министерства юстиции, — Эпштейн заключил беспрецедентную сделку со следствием. По этой сделке правительство соглашалось не наказывать его сообщников и подельников, как известных, так и неназванных — в список входили Сара Келлен, Надя Марцинкова и две помощницы, Лесли Грофф и Адриана Росс. Наконец, в обмен на признание им вины по двум обвинениям на уровне штата — вовлечение несовершеннолетней в занятие проституцией и склонение к проституции — Эпштейна приговорили к полутора годам тюрьмы. Я узнала о соглашении и об отказе от уголовного преследования только после того, как связалась с адвокатом — его звали Роберт Джозефсберг, — которого рекомендовали мне в Минюсте. Он и его дочь Эми, тоже адвокат, несколько месяцев допрашивали меня; я по глупости решила, что они готовят меня давать показания против Эпштейна.

— Да ведь никакого процесса не будет, — сказали они наконец. — Он заключил сделку с властями. Зато вам возместят ущерб. И сейчас вам предстоит назвать цифру.

Мне не нужны были деньги. Мне нужна была справедливость. Я так и сказала Джозефсбергам, но они ответили: уже поздно. Я была вне себя; вскоре я пойму, что то же самое чувствовали многие женщины и девочки, которым Эпштейн сломал жизнь.

Хотя вначале я боялась давать показания публично, вскоре поняла, что должна так поступить, если хочу привлечь Эпштейна к ответу. Настало время постоять за себя. Приняв решение, я почувствовала, что сделала правильный выбор. Но Джозефсберги сказали, что у меня остался единственный выход — подать гражданский иск против Эпштейна. Поэтому я отступила от намерения раскрыть свое имя. В мае 2009 года я подала иск под псевдонимом Джейн Доу 102. В моем иске утверждалось, что Эпштейн питал «сексуальное пристрастие к несовершеннолетним девочкам», и я была одной из них. Я описала свою первую встречу с Эпштейном и Максвелл; я обвиняла их в «сексуальном насилии, побоях, эксплуатации и жестоком обращении». Написала, что Максвелл завербовала меня в Мар-а-Лаго в 1998 году, когда мне было 15 лет (я ошибалась относительно моего возраста; позже мои адвокаты найдут анкету, которую я заполняла перед приемом на работу, и выяснилось, что я начала работать в спа годом позже, в 1999 году). В моем иске утверждалось, что меня заставляли удовлетворять «все сексуальные капризы» Эпштейна и что я также «подвергалась по принуждению сексуальной эксплуатации со стороны мужчин — ровесников ответчика, в том числе членов королевской семьи, политиков, ученых, бизнесменов» и других. В результате всего этого, говорилось в иске, я «испытывала и буду испытывать страдания от физических травм, психической тревожности, унижения, замешательства, смущения, потери возможностей получить образование, потери самооценки, потери достоинства, вмешательства в мою личную жизнь, разлуки с близкими и других видов ущерба». Сейчас, когда перечитываю текст, я вижу еще важные слова: «Истица понесла убытки в виде потери дохода, в том числе в будущем, а также потери способности радоваться жизни. Такие травмы являются по сути постоянными».

В июле 2009 года, отсидев за решеткой всего год и месяц, Эпштейн вышел на свободу, точнее, его еще на год перевели под домашний арест. Позже станет ясно, что в течение почти всего срока заключения ему позволяли «ездить на работу» в офис некоммерческой организации, которую он основал незадолго до того, под названием «Научный фонд Флориды». Согласно рукописному приложению к соглашению об отказе от судебного преследования, ему разрешали посещать офис до двенадцати часов в день шесть дней в неделю. Там он продолжал растлевать девочек, а выйдя из тюрьмы, сразу ликвидировал фонд. Условия его домашнего ареста были такими же мягкими: ему позволяли часто летать в Нью-Йорк и на свой частный остров. Нет ничего удивительного в том, что за время своего тюремного срока он не выказал никаких признаков исправления. В конце 2009 года Эпштейн попытался оправдать себя в 22-минутной беседе с Джорджем Рашем, колумнистом отдела светской хроники «Нью-Йорк дейли ньюс». Раш записал его ответы и позже прокомментировал разглагольствования Эпштейна в «Вэнити фэйр»: «Он эгоистически рассуждал о том, как его мучили адвокаты этих девочек, которых он назвал „закоренелыми проститутками и стриптизершами, которые уже давно были знакомы с миром секса…“ Возникало чувство, что он способен постоянно менять маски. Он хвастал тем, что родился в рабочей семье на Кони-Айленд; уверял, что журналисты ухватятся за историю его жизни, потому что богачей ненавидят все. По сути он сказал: „Я понимаю, почему для тебя моя история так хороша, но, по-моему, еще лучше будет рассказать, как жулики-адвокаты эксплуатируют систему правосудия…“ Он не выказал почти никакого раскаяния и никакой жалости к своим жертвам».

Если бы меня спросили, я бы заранее предсказала, что Эпштейн не станет раскаиваться. Во всяком случае, при мне он ни в чем и никогда не раскаивался. Но мне хотя бы не пришлось непосредственно наблюдать его самодовольство. В тот период я общалась с Эпштейном только через адвокатов. В ноябре 2009 года я согласилась на конфиденциальное мировое соглашение. По нему я отзывала свой иск; мы оба будем держать соглашение в тайне, и Эпштейн больше со мной не свяжется; хотя он не признавал, что нарушил какие-либо федеральные законы, обязался выплатить мне 500 тысяч долларов. Я сама назвала цифру, и многие говорили, что сумма значительно занижена. Я же выбрала такую сумму, изучив средние цены на дома в нашем округе. Позже я узнаю, что по крайней мере одной жертве заплатили в десять раз больше, чем мне, но тогда я просто не догадывалась, что можно потребовать больше.

Жертв Эпштейна критикуют за то, что они заключали с ним частные соглашения; по словам критиков, это позволило ему замять свои преступления. Особенно многие осуждают тех, кто получил от него деньги. Мой ответ на такие слова — гнев. Министерство юстиции — а вовсе не жертвы Эпштейна — пошло на тайную сделку, которая в конечном счете позволила ему остаться безнаказанным в 2008 году. Александр Акоста, прокурор Южного округа Флориды, одобрил соглашение об отказе от уголовного преследования, не поставив в известность жертв Эпштейна (и активно вводя их в заблуждение). Многие из потерпевших считали, что на том все закончится — Эпштейна не будут судить, как бы мы того ни хотели. Кроме того, нам сказали, что денежная компенсация — единственный способ его наказать (не забывайте, что именно Минюст связался со мной и предложил адвоката, чтобы я могла подать иск). Но вот истинная причина, почему я зла на тех, кто осуждает договорившихся жертв: весь этот юридический жаргон не имеет никакого отношения к боли, страданиям и психической тревожности потерпевших. А лечение травм обходится дорого.

После того как я пошла на соглашение с Эпштейном, у меня впервые в жизни появились какие-то деньги. После долгих лет экономии — покупки подержанной мебели, поездок на подержанных машинах и распечатка детских фото на ксероксе, на простой бумаге — мы с Робби смогли купить наш первый дом. Мы нашли кирпичный дом с тремя спальнями в пригороде Гленнинг-Вэлли, примерно в двух часах езды к северу от Сиднея. Эпштейн отобрал то, что оставалось от моего детства. Я думала: пусть с помощью крошечной части его громадного состояния мои дети будут расти в собственном доме.