Мне нравилось, когда Робби называл меня своей «хозяйкой». Он произносил это слово так тепло. Мне нравилось, как он гордился, когда представлял меня другим как свою жену. По правде говоря, первые несколько лет нашего брака были трудными и для Робби, и для меня. Он приписывает это главным образом одному: я никому не доверяла. Мне не нравится, когда он так говорит, потому что это выставляет меня в невыгодном свете, но его нельзя назвать неправым. В глубине души я понимала, что мужчины эгоистичны, женщины двуличны и все могут быть жестокими. Это казалось мне таким же непреложным фактом, как то, что у собак бывают блохи. Жизнь снова и снова преподносила мне доказательства того, что на людей полагаться нельзя.

В худшие моменты даже Робби не удавалось спастись от моих почти нигилистических взглядов. Я была подозрительной и иногда прямо обвиняла его в том, что он меня не защищает. Внутренний голос постоянно напоминал: «Не теряй бдительности, иначе тебе сделают больно». Поэтому я говорила ему, что, как мне кажется, он меня не понимает, никогда не сможет понять, и я не могу по-настоящему на него рассчитывать. Мои слова ранили его тем более, что были неправдой, и он взрывался. Робби был вспыльчивым. Хотя он старался сдерживаться, когда я, случайно или намеренно, провоцировала его, невозможно было не заметить: он злился. И все же после ссоры мы всегда мирились. То, что привязывало нас друг к другу, оказывалось сильнее, чем все силы и недостатки, которые угрожали нас разделить.

В 2005 году мы сбежали из шумного и суетливого Сиднея и переехали в Блу-Бэй в Новом Южном Уэльсе. Мне нравилось, какая там мирная жизнь. От нашего дома можно было пешком дойти до пляжа, что мы с Робби старались делать каждый день. Робби учился на каменщика. Я работала секретарем в компании под названием «Производственное обучение и подбор персонала», где безработных учили, как найти работу, помогали исправить резюме и проводили тренинги по прохождению собеседований. На самом деле меня взяли туда после того, как я сама обратилась к ним за помощью. Моя работа находилась в пешей доступности от нашей квартиры, поэтому мы обходились только одной машиной. У нас еще оставалось немного денег — иногда я подрабатывала официанткой в ночную смену. Мы с Робби хорошо ладили, и время от времени я гадала, что будет, если мы заведем детей. Я никогда не забывала врачей, которые предупреждали, что вряд ли я стану матерью. В разные периоды жизни мне говорили, что у меня непроходимость одной фаллопиевой трубы и к тому же поликистоз яичников. Когда я сказала об этом Робби, он пошутил: просто мои яичники еще никогда не видели таких сперматозоидов, как у него.

— У них при себе топорики! — хвастал он, прежде чем заключить меня в свои медвежьи объятия. — Не волнуйся, Дженна. Посмотрим, как судьба распорядится!

В июле 2005 года мы пошли на «ночь грандиозной пьянки» в нашем местном Клубе Лиги ветеранов, типично австралийском заведении. Лига была основана в 1916 году, после Первой мировой войны; ее клубы создавались как места встреч для ветеранов и членов их семей. Нам нравился клуб рядом с нами, потому что там вкусно кормили, коктейли были крепкими, а цены — сравнительно низкими. Мы заказали ножки ягненка и немного поиграли на автоматах в казино; мы оба пили, как верблюды. К тому времени, как вернулись домой, мы были такими пьяными, что нам трудно было взбираться по лестнице в нашу квартиру. Поэтому мы легли в траву перед нашим домом и по очереди показывали друг другу звезды и созвездия, названия которых мы, как мы считали, знали. У меня кружилась голова, мы смеялись и катались по лужайке, и вдруг я сказала:

— Знаешь, у меня уже два месяца нет месячных. Это как-то странно.

Робби поднял голову.

— Топорики! — сказал он и снова упал.

На следующий день я купила тест на беременность, и результат оказался положительным. Я не поверила. Однако после того, как еще два теста показали тот же результат, я пошла к врачу, который взял у меня кровь и сказал, что у меня беременность сроком семь недель. Окончательно я убедилась только после того, как доктор сделал ультразвуковое исследование, и я услышала биениние сердечка ребенка. Робби был потрясен — мы добились успеха, несмотря ни на что! Может быть, один из тех семи шнурков, которые мы повязывали друг другу в день нашей свадьбы (они оставались на руках, пока не порвались), волшебным образом подействовал на нашу фертильность. Или, может быть, врачи, осматривавшие меня пять лет назад, ошиблись. Как бы там ни было, мы станем родителями! Мы не могли быть счастливее. Мы решили устроить праздничный завтрак. У меня сохранилось фото, где я сижу у Робби на коленях и широко улыбаюсь. Вернувшись домой, мы позвонили родителям и сообщили:

— У нас будет ребенок!

Мне понравилось быть беременной. Очень поддерживала мысль о том, что у меня появилось что-то — кто-то, — ради кого стоит жить. Я сразу же начала делать детский альбом. На страницу «Будущие родители» я приклеила свое фото в бикини с торчащим животом и наше фото с Робби, смеющихся и обнимающих друг друга. Я сразу же начала петь животику «Алфавитную песню» и «Песню про паучка», потому что слышала, что музыка благотворно влияет на мозг младенца.

Однажды под вечер незадолго до предполагаемой даты родов — Робби был еще на работе — я вдруг почувствовала, как намокли трусики. Я испугалась — что-то не так?! В панике позвонила подруге, которая немедленно приехала и отвезла меня в больницу. Оказалось, что у меня вышла слизистая пробка — звучит не слишком красиво, и я никогда о таком прежде не слышала. Но воды еще не отошли. Робби работал каменщиком в полутора часах езды от больницы. Он успел приехать и вместе со мной пережить еще двадцать часов мучительных схваток.

В один прекрасный четверг в феврале 2006 года, в 19:34, мы с Робби стали родителями первенца, мальчика весом восемь с половиной фунтов, которого мы назвали Александер Энтони Джуффре. Я была вне себя от счастья и физически чувствовала себя превосходно, поэтому на следующий день мы вернулись домой. В детском альбоме я сразу же запишу его высокие баллы по шкале Апгар, цвет глаз (зелено-голубые) и цвет волос (светло-каштановые). На странице, озаглавленной «Добро пожаловать в наш мир», я написала: «Алекс вышел просто идеально».

Примерно через неделю после родов мы переехали ближе к родителям Робби, в домик в Басс-Хилл, к западу от Сиднея. Мы начали называть их просто Нонна и Нонно, то есть «бабушкой» и «дедушкой» по-итальянски.

Тем временем выяснилось, что моя бабушка Шелли по завещанию оставила мне не только мебель, но и немного денег. С их помощью я оформила голубую детскую по мотивам «Винни-Пуха»: ковер с медвежонком Пухом, плакаты с Пятачком и На-На на стенах. Робби отремонтировал белую кроватку, которую отдала «по наследству» его сестра Энджи, и я повесила над ней кружевной белый полог. Мне хотелось, чтобы Алекс сразу почувствовал себя любимым.

Сначала мы были тревожными родителями. Алекс все время был голодным, но много двигался, и я беспокоилась, что он не получает достаточно питательных веществ из грудного молока. Оказалось, что у него желудочные колики; первые два месяца он просыпался по десять раз за ночь. Только Робби мог уговорить его не плакать; он переворачивал его на животик и прикладывал к нему большую теплую ладонь. Усталая и разочарованная оттого, что не могу удовлетворить потребности бедного Алекса, я постоянно просила совета у мамы и сестры Робби.

Но какой же счастливой делал меня Алекс!

«Ты в самом деле особенный мальчик, — написала я в его детском альбоме, когда ему исполнился месяц. — Ты понятия не имеешь, что ты значишь для твоего папы и для меня и что ты совершил, чтобы сделать нашу семью такой сплоченной». В девять недель он улыбнулся. «Как здорово быть твоей мамой!» — написала я.

Наблюдая, как Алекс растет, я сама исцелялась. Я обожала его, но было и другое: благодаря Алексу я чувствовала себя необходимой, важной. Он зависел от меня. И простое сознание, что так много для него значу, придавало моей жизни смысл, подобно которому ничего раньше не было. Каждый родитель знает, как приятно давать ребенку то, чего ты сам не получал в детстве. Иногда казалось, что, заботясь о нем, я заботилась и о том ребенке, который жил внутри меня. Я дарила себе любовь, в которой так нуждалась. Держа Алекса в безопасности, тепле, сытым и счастливым, я тоже испытывала все эти приятные эмоции — не только как взрослая женщина и мама, но еще и как изголодавшаяся по привязанности девочка, какой я была.

В августе 2006 года, когда Алексу исполнилось пять месяцев, я с удивлением поняла, что снова беременна. Мне казалось, что во время грудного вскармливания забеременеть невозможно. Мой врач только головой покачал, когда я поделилась с ним своими сомнениями. Поскольку меня и моих братьев разделяло пять лет, мне понравилось, что мои дети будут погодками. И все же вторая беременность далась мне труднее, чем первая. Пришлось быстро всему учиться, и я едва поспевала. А еще я волновалась из-за денег, которых вечно не хватало. Правда, Робби был вне себя от радости. Что-нибудь придумаем, говорил он.

Алекс не только изменил нашу жизнь тысячей разных способов; его рождение заставило меня много думать о важности семьи. Я хотела, чтобы мой сын чувствовал свою связь с родными, чего не чувствовала я. Конечно, большая семья Робби всегда помогала нам, но оказалось, что я скучаю по своим родителям… вернее, по тем родителям, которых мне недоставало. В детском альбоме Алекса я написала: «Помни, Алекс: друзья приходят и уходят, а семья — это навсегда! Мы всегда должны стремиться друг к другу и вместе создавать воспоминания. Самое важное в жизни — это семья». И потом я нарисовала сердце. Но я чувствовала себя лицемеркой: в то время как родители Робби все время были рядом, мои ни разу не приехали нас навестить, и я разговаривала с ними нечасто. Я начала гадать, как мне наладить отношения с отцом и матерью.

— У меня было слишком много ненависти к ним, — сказала я Робби. — Прошлое осталось в прошлом. Теперь у нас счастливая семья. Я хочу перестать их ненавидеть.

В голове моей крутилась мысль: я знала, что мама, которая боится летать, скорее всего, не справится с шестнадцатичасовым перелетом, но я собиралась пригласить отца познакомиться с Алексом.

— Хочу дать ему еще один шанс — возможность начать все сначала, — сказала я Робби.

Мой муж сомневался.

— Не представляю, какой человек способен делать с родной дочерью то, что он делал с тобой? — спрашивал он. Но, поняв, как много значит для меня примирение, он стиснул зубы и согласился.

В сентябре 2006 года прилетел отец; свекровь настояла на том, чтобы устроить праздничный завтрак в честь его приезда. Когда мы пошли к ним — они жили всего в нескольких кварталах от нас, — я все время боялась, что отец меня опозорит. Так и вышло: едва войдя, отец громко объявил, что он не голоден.

— Утром я уже побывал в «Макдоналдсе», — сказал он в довершение всего.

Конечно, Нине он не понравился. В семье Джуффре нельзя отказываться от домашней еды. Мы посидели в гостях час, а потом вернулись домой.

После того мы нечасто брали отца с собой, но остальная часть его недельного визита прошла нормально. И все же отец оставался верен себе. В альбоме Алекса есть его фото; он подносит к губам моего маленького сына пивную бутылку. «Первая выпивка с дедушкой Скаем», — гласит подпись. Я старалась не обращать внимания на мелочи. Однако сейчас я понимаю, насколько неприемлемым было поведение моего отца и как оно меня злило. Навязывать младенцу спиртное, даже в шутку, не то же самое, что навязывать секс ребенку, однако корни такого поведения в той же самой логике. Взрослые обладают властью манипулировать детьми, которые еще не обладают способностью делать собственный выбор. Иногда казалось, что отцу нравилось совершать поступки, которые считались табу, пусть даже только для того, чтобы посмотреть, как другие ужасаются или досадуют, когда он переходит границы. Но я так хотела, чтобы мы стали сплоченной семьей, что ничего не сказала.

Может быть, именно поэтому для меня так много значило, что, в отличие от моего отца, мой муж оказался преданным папой. Например, когда Алексу было семь месяцев от роду, он вдруг решил научиться ходить. Он хватался за кофейный столик или за стул, вставал и озирался по сторонам, ища помощи. Именно тогда Робби придумал повязывать банное полотенце под мышками у Алекса, вроде сбруи, и помогал ему сделать первые шаги. Мы вместе часто брали Алекса в Водный центр в Хоумбуш-Бэй, где можно было отдохнуть в массажной ванне, и в заповедник Фезердейл, где собрана самая большая в мире коллекция австралийских диких животных. Алексу нравилось ездить в Фезердейл, где можно было гладить кенгуру и валлаби.

В начале 2007 года мы испугались из-за ребенка номер два. Во время планового ультразвука врачи заметили, что у нашего нерожденного малыша, возможно, есть небольшое отверстие в сердце. Помню, как врач рассказывал Робби и мне, что это значит для нашей семьи: возможно, ему предстоят несколько операций без гарантии полного успеха, и он предложил нам подумать об аборте.

— Вы молодые и здоровые, — сказал он. — У вас еще будут дети.

Но срок был уже большой — я казалась себе огромной, как дом, — и наш малыш уже завоевал место в наших сердцах.

— Подумайте, — призывал врач, но мы с Робби отказались.

Это наш ребенок, и мы будем любить его или ее, несмотря ни на что. После того как мне (ошибочно) сказали, что у меня больше не будет детей, казалось, что любой ребенок, которого я вынашиваю, — дар.

Однажды днем в 2007 году Алекс спал, когда зазвонил телефон. Сняв трубку, я сразу узнала голос с британским акцентом на другом конце линии.

— Привет, как жизнь? — проворковала Максвелл, и сердце у меня ушло в пятки.

Пять лет не проходило ни дня, чтобы я не думала о том, что Эпштейн и Максвелл каким-то образом выследят меня. И вот все мои страхи прорвались на поверхность. Максвелл ничуть не изменилась — была легкомысленной, обаятельной, но непреклонной. После недолгой светской болтовни она перешла к делу.

— Представь, Джеффри находится под следствием — после всего того, сколько он сделал для всех этих девушек! — сказала она. — С тобой уже связывались?

Я ответила, что нет. Я не знала о следствии и не собиралась выяснять. Максвелл обещала: если я откажусь сотрудничать со следствием, обо мне «позаботятся».

— Пока ты будешь молчать, все отлично, — продолжала она, намекая на то, что я тоже могу оказаться под следствием, как будто мы все были на одной стороне. — Если тебе понадобится юридическая помощь, дай знать.

Я хотела одного — прервать разговор и перерезать телефонный шнур, но боялась продемонстрировать враждебность: тогда Максвелл сочтет меня своим врагом и накажет. Я была на восьмом месяце беременности, с годовалым малышом на руках и мужем, который работал с шести утра до семи вечера. Как говорила моя бабушка Шелли, бывают времена, когда можно ворошить осиное гнездо, и времена, когда этого лучше не делать. Тогда явно было не время. Я обещала, что ни с кем не стану говорить.

— Я начала новую жизнь, Гислейн, — сказала я. — И хочу одного: чтобы меня оставили в покое.

Я надеялась, что на том дело и закончится. Но через несколько дней позвонил сам Эпштейн. Он поздоровался и вначале пытался быть милым, как будто мы были близкими друзьями, которые отчего-то потеряли друг друга из виду. Правда, любезности не были его коньком, поэтому он отрывисто продолжал:

— Сейчас с тобой поговорит мой адвокат.

Позже я узнаю, что Эпштейн собрал целую армию высокооплачиваемых юристов, которые помогали ему отбиваться от обвинений: Джералд Лефкорт, Рой Блэк, бывший прокурор Кен Старр и другие известные люди.

Не помню, какой юрист говорил со мной; представившись, он объяснил, что следствие по делу Эпштейна идет полным ходом, и оно основано на обвинениях, выдвинутых стриптизершами и проститутками. Я поняла его не такой уж тонкий намек без переводчика: обвинителям верить нельзя, а все, кто выступает против Эпштейна, — отбросы общества, не вызывающие доверия. Совсем как в разговоре с Максвелл, из телефона лилась угрожающая энергия и висела в воздухе. Я села, положив телефон на свой большой живот. Когда Эпштейн начал допытываться: «Ты с кем-нибудь разговаривала? А собираешься?» — я хотела его разуверить. Я понимала в глубине души: если не дам ему те ответы, которые он хочет услышать, он причинит вред мне и моей семье.

— Послушай, — сказала я, — я уже говорила Гислейн, что ничего никому не скажу.

Эпштейн повторил часть того бреда, который начала Максвелл — якобы он «позаботится» обо мне, если мне понадобится совет юриста или еще что-нибудь.

— Джеффри, мне не нужна твоя помощь, — равнодушно ответила я, стараясь скрыть овладевший мной ужас. — Я стала матерью. Я счастлива. Не хочу иметь с этим ничего общего.

Я вспомнила, как он любил хвастать тем, что все стражи порядка у него в кармане. Теперь, когда они с Максвелл нашли мой номер телефона, я не сомневалась: они также знают, на какой улице живем мы с Робби.

— Джеффри, я вынуждена задать вопрос: откуда все это идет? — спросила я под конец разговора.

Наверное, мне хотелось притвориться, что я в его команде. Но, помимо всего прочего, мне было любопытно. Столько лет он окружал себя молодыми девушками на публике, на вечеринках, в аэропортах и по всему миру… он столько лет не скрывал своих склонностей и хвастал своим превосходством… Эпштейн где-то оступился. Хотя он уклонился от ответа, сделав вид, будто не расслышал моего вопроса, я стала гадать, в чем дело.

Прошло всего несколько дней, и телефон зазвонил снова. Человек на том конце линии сказал, что он из ФБР и во мне признали жертву Джеффри Эпштейна. Я собралась с духом перед допросом, но ничто не могло подготовить меня к тому, насколько откровенными будут его вопросы.

— Занимались ли вы когда-либо сексом с Эпштейном? — спрашивал он. — Эякулировал ли Эпштейн в вашем присутствии? — Он еще долго продолжал в том же духе и сказал, что мои фотографии нашлись в особняке Эпштейна в Палм-Бич. Но я не знала, был ли звонивший в самом деле из ФБР, или Эпштейн нанял кого-то из своих подручных, чтобы проверить мою лояльность? Как этот «агент» меня нашел?

— Сейчас неподходящее время, — с трудом ответила я. — Мне нечего вам сказать. Прощайте!

Прошло много времени, прежде чем я выяснила, что конкретно побудило правоохранительные органы заняться Эпштейном. Но, хотя я почти не знала, что происходит на другом конце света, понимала одно: Эпштейн снова ворвался в мою жизнь. У меня возникло чувство, что быстро он из нее не исчезнет.