Вспоминая свои первые дни в Австралии, я не могу не смеяться. Вот я стою на кухне в доме свекров и учусь варить кофе по-итальянски: одну чашку крепкого кофе за раз. Я наливаю воду в крошечный серебряный кофейник, засыпаю тонко молотый кофе в резервуар, похожий на ситечко, через который вскоре потечет горячая вода. Сцена уютная, если не считать того, что на мне надето: короткая нижняя рубашка и короткие шортики как у Дейзи Дьюк. Увидев меня, вы могли бы подумать, что я пытаюсь похвастать своей фигурой, но это не так.

Пока я служила у Эпштейна, меня поощряли носить одежду, в которой я выглядела еще моложе, чем была. Сбежав из плена, я стала женой — взрослой женщиной, но по-прежнему чувствовала себя девочкой-подростком и одевалась соответственно. Я понятия не имела, как должна выглядеть моя «взрослая» версия.

Поселившись у Фрэнка и Нины, я обнаружила, что ничего не знаю. Например, я никогда в жизни не загружала посудомойку, не взбивала яйца для омлета, не разделяла белье перед стиркой на темное и светлое. Я никогда не открывала банковский счет, не заполняла налоговые декларации и не варила крепкий кофе… Список можно продолжать до бесконечности. Иногда тяжесть моего невежества придавливала меня к земле. Что такое взрослая жизнь, думала я, и удастся ли мне когда-нибудь стать взрослой? Что значит быть женой? У меня ушло много времени на то, чтобы найти ответы.

В наши первые выходные в Австралии Робби повез меня в поход в Хантер-Вэлли, к северу от Сиднея, с группой его друзей. То место славится виноградниками, но у нас было так мало денег, что Робби объявил, что мы обойдемся без удобств и будем наслаждаться естественной красотой, а не пить «Шираз». Я была не против, пока не увидела, где нам предстоит ночевать: в полуразвалившемся сарае. Да, знакомство с новой страной удалось на славу! Конечно, мы увидели несколько наскальных рисунков аборигенов, но погода была холодной, и единственный кенгуру, который попался нам на глаза, был мертв уже несколько месяцев.

Через несколько дней после нашего возвращения я сильно заболела каким-то видом гриппа. Когда у меня поднялась температура, Робби был на работе — он устроился на стройку. Я чувствовала себя ужасно: меня лихорадило, я была вся липкая от пота. Не желая никому мешать, особенно после того, как услышала, что австралийцы не любят «нытье» (жалобы без причины), я решила стоически терпеть. Но когда Робби понял, как сильно я больна, он тут же приступил к действию: сварил свой особенный чечевичный суп. Я была такой слабой, что не могла встать с кровати, но Фрэнк помог мне сесть в подушках и, присев рядом, кормил меня с ложки, пока я не насытилась. Позже, когда я то засыпала, то просыпалась, в жару и в поту, он возвращался каждые несколько минут, чтобы положить мне на лоб влажное полотенце. Когда температура спала, Фрэнк принес мне кофе, куда подмешал взбитое сырое яйцо. После того как я поправилась, Фрэнк сидел со мной и учил, как чистить опунцию, предупреждал, что надо держаться подальше от крапивы, которая жгла пальцы, как стекловолокно, если не проявить осторожность. Он говорил немного — Робби меня предупредил, — но в те несколько недель, что я жила в Сиднее, Фрэнк заботился обо мне больше, чем мой родной отец.

Женщины клана Джуффре отнеслись ко мне более скептически. Прямодушная мама Робби не стеснялась сразу говорить, если я что-то делала неправильно. Конечно, она с подозрением отнеслась к тощей американке, которая неожиданно появилась у нее на пороге. Потом, перед Рождеством, Нина взяла меня с собой к одной из теток Робби. В тот день там готовили канноли, и меня привлекли в помощь. Разумеется, я не умела делать канноли, но быстро освоила все операции, как на конвейере: вымесить тесто, тонко раскатать, обернуть вокруг бамбуковых палочек, которые мы окунали во фритюр, стараясь не пережечь. Потом мы наполняли хрустящие оболочки тремя видами начинки: рикоттой, ванильным кремом и шоколадом. Должно быть, мы в тот день приготовили целую гору канноли, и, когда я вернулась домой, в волосах у меня была рикотта. Зато я сдала нечто вроде экзамена. Тетушки мною гордились.

Мне пришлось привыкать к семейной жизни. Я не могла получить разрешение на работу, пока мы не поженимся официально, что мы сделали в январе 2003 года, но Робби с самого начала работал, исполняя обещание заботиться обо мне. По возможности я помогала старшим Джуффре в их предприятии по банкетному обслуживанию: носила подносы, накрывала на столы, работала официанткой, когда требовалось. Мне нравилось делать что-то конкретное и вносить свой вклад в дело семьи, в которую я только что вошла. В то же время мне трудно было привыкнуть к новому существованию. Взять, к примеру, нашу с Робби интимную жизнь: меня сильно влекло к нему, и все же иногда бывало трудно полностью расслабиться и наслаждаться с ним в постели. До Робби я была кем-то вроде зомби в сексе — двигалась механически, скрывая свою истинную натуру. Кроме того, меня учили делать то, что Робби считал откровенно странным.

Помню, после первого раза, когда мы занимались любовью, я поспешно выскочила из постели и сбегала в ванную за теплым влажным полотенцем. Я попыталась вытереть Робби, как требовал от меня Эпштейн, но муж взял меня за руку.

— Ты не обязана это делать, — мягко сказал он. — Не надо! Просто полежи со мной.

Я сделала, как он просил, и больше не бегала за влажным полотенцем.

Но, хотя это должно бы вызвать у меня облегчение, я пришла в замешательство. Пусть такое действие унижало меня очень долго, меня за него хвалили. Теперь, когда я перестала это делать, не знала, как себя вести. Трудно было просто расслабиться.

— Что тебе нравится — и не нравится — в постели? — спросил Робби вскоре после нашего знакомства.

Мало-помалу я начала сознавать, что некоторые вещи мне действительно не нравятся. Например, я была не в восторге от орального секса — слишком много воспоминаний о чужих руках, которые хватают меня за затылок, прижимают к паху и заставляют глотать… А куннилингус напоминал мне об отце. Робби был потрясен, узнав, сколько всего насильники уничтожили для меня — и для него. Когда Робби понял, сколько «блюд» я убираю из меню нашей интимной жизни, он был ошеломлен, но постепенно смирился. Есть много способов сделать друг другу приятно в постели, считал он.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы ты чувствовала себя любимой.

В основном я и правда чувствовала себя любимой. Но потом прошлое давало о себе знать. Мне не хотелось думать о миллиардерах, о премьер-министре и всех остальных. Но иногда во время секса у меня в голове всплывало чье-то искаженное лицо, и я вспоминала. Это было ужасно по многим причинам. Лица из прошлого ужасали меня, и одновременно я пыталась оградить Робби от понимания случившегося. Я не хотела, чтобы он понял, насколько глубоки мои раны. Но всякий раз, когда Робби догадывался, что я пытаюсь что-то от него скрыть, ему казалось, будто я вычеркиваю его из своей жизни. Мы команда, говорил он, и должны справляться с такими вещами вместе. Я понимала, что он рассуждает здраво, но полная откровенность давалась мне нелегко.

Пока мы еще жили с его родителями в Сиднее, Робби, понимая, как я скучаю по Мэри-Джейн, чау-чау, оставшейся во Флориде, купил мне джек-рассел-терьера. Я назвала его Чемпионом (сокращенно Чемп), и моя жизнь стала более упорядоченной. Как любую собаку, Чемпа нужно было выгуливать, поэтому мне приходилось выбираться из дома. Но деятельная натура джек-рассела требовала, чтобы я постоянно его занимала. Я не могла просто предаваться воспоминаниям — Чемп бы этого не допустил. Да, я привыкла удовлетворять потребности других, но у Чемпа потребности были здравыми.

Мы с Робби планировали рано или поздно съехать от его родителей; появление Чемпа ускорило переезд. Фрэнк и Нина были из Старого Света, где считалось, что собака должна жить во дворе. Они злились, когда я сажала Чемпа себе на колени, позволяла ему сидеть на столе или лежать в нашей постели. В начале 2003 года мы с Робби переехали в нашу первую квартиру в Парраматте, оживленном, живописном, мультикультурном квартале. Стены нашей крошечной квартирки с двумя спальнями на втором этаже были тонкие — помню, у наших милых соседей-индийцев родился ребенок, и мы днем и ночью слышали его плач. Не сомневаюсь, соседи тоже прекрасно знали, когда мы с Робби ссоримся. Ссорились мы часто, обычно перебрав с выпивкой, — коса находила на камень. Почему я не убираю в доме, кричал он, ведь ему приходится так тяжело работать? Почему он не приходит домой раньше, кричала я, ведь он знает, как мне одиноко? Иногда он звал меня вместе пообедать, а я к тому времени только просыпалась.

— Что ты там делаешь, дурью маешься? — по-австралийски прямо спрашивал он. — Дженна, ты ведешь себя как ребенок!

Его слова меня злили. Но, по правде говоря, во многих отношениях я действительно оставалась ребенком.

Вот идеальный пример: в начале совместной жизни мы были так бедны, что не могли себе позволить купить даже диван. Робби экономил на всем, и однажды утром, перед уходом на работу, он осторожно разбудил меня.

— Я знаю, как ты любишь ходить по магазинам, — сказал он, гладя меня по лицу. — Выйди из дома сегодня и купи нам мебель. — Он вручил мне тысячу долларов наличными. — На многое не хватит — скорее всего, покупать придется в магазине подержанных вещей. Но начало будет положено.

Вечером, когда он пришел домой, я с гордостью показала ему свое приобретение: игровую консоль Xbox.

— Дженна, ты шутишь?! — воскликнул Робби. Его раздирали злость и желание расхохотаться.

— Я подумала, будет весело, — ответила я. — Там два джойстика, и мы сможем играть вместе.

— Дженна, но нам не на чем сидеть. О чем ты только думала?

Я смутилась и перешла в наступление.

— О чем я думала? О том, что ты только и делаешь, что работаешь! — закричала я. — Я просто старалась принести немного веселья в наш дом.

Мне стыдно было признаться мужу: мысль о том, чтобы одной пойти в мебельный магазин, меня парализовала. Я не знала, как покупать мебель, потому что никогда не видела, чтобы кто-то это делал. Я боялась поступить неправильно. Поэтому я просадила все наши деньги на то, что умела покупать, — на игрушку.

На самом деле я совершенно не умела вести хозяйство. Как-то утром, выйдя на кухню, я увидела огромнейшего паука. Он сидел на стене рядом с раковиной. Я спокойно отношусь ко многому такому, отчего других тошнит: черви меня не пугают, змеи для меня пустяк. Но пауки? С тех пор, как Форрест и мой отец повели меня на «Арахнофо-бию», я смертельно их боялась. Поэтому я позвонила Робби на работу и попросила, чтобы он срочно приехал домой.

— Прости, милая, — рассеянно ответил он, — я не могу уехать.

— Но он на меня смотрит! — взмолилась я, покосившись на многочисленные глаза паука.

— Кто — охотник? — уточнил Робби.

— Что такое «охотник»?! — завизжала я.

Робби объяснил: паук-охотник, которого еще называют гигантским крабовым пауком. Он немного похож на тарантула, только больше. И конечно, одно из мест на планете, где паук-охотник процветает, — это Австралия. Чудовище, с которым я играла в гляделки, казалось огромным, как десертная тарелка.

— Да, охотник! — сказала я, надеясь, что мои слова заставят Робби приехать спасать меня.

Но он только рассмеялся:

— Милая, рядом с этим пауком спокойно можно спать. Он уродливый, но тебя не укусит.

Что ж, его слова меня не убедили. Поэтому я оборвала разговор с Робби и позвонила его отцу, который сразу приехал с метлой.

— Я убью его ради тебя, — отважно сказал он.

Вскоре паука-охотника не стало.

Жаль, что мой родной отец не проявлял такой же заботы по отношению ко мне! В тот период я время от времени звонила отцу. Они с мамой разъехались. У них было много проблем, но позже, по словам мамы, она обнаружила, что отец любит переодеваться в женскую одежду. Да, это решило дело: они собирались развестись. Они продали дом на Рэкли-роуд, где я выросла, и мама переехала в Колорадо. Отец по-прежнему жил во Флориде. Я попросила его забрать у Тони мой пикап, продать его и прислать мне вырученные деньги. Я надеялась, что за пикап дадут несколько тысяч долларов. Кроме того, я попросила отца заложить или продать все, что находилось в камере хранения, которую я сняла. Среди прочего, там находилась люстра и несколько антикварных вещей, которые оставила мне бабушка Шелли. Отец согласился и обещал держать меня в курсе того, как идут дела. И все же отец не менялся. Наверное, мне не стоило удивляться, когда я получила всего 500 долларов, крошечную долю того, что ему, скорее всего, заплатили за мои вещи.

Безденежье было тяжелым по многим причинам, не в последнюю очередь из-за того, что я сохранила пристрастие к противотревожным препаратам. С помощью дорогого лекарства я надеялась справиться со своей травмой. В Лаосе я выкинула почти все свои запасы в туалет, но немного таблеток у меня еще оставалось, и запас подходил к концу. Нет, Робби я ни в чем не призналась. Хотя я честно рассказала о том, что мне пришлось пережить, он наверняка считал: чем больше пройдет времени, тем лучше я буду себя чувствовать. Но все оказалось наоборот. Воспоминания, которые я притупляла с помощью лекарств, теперь беспрепятственно всплывали на поверхность в ярких подробностях. Целыми днями меня преследовали жуткие видения: черный кожаный воротник, подбитый гвоздями, которым меня душил Эпштейн; искаженная, злобная физиономия премьер-министра, который получал удовольствие от моих страданий. Меня преследовали кошмары — мои мучители склонялись надо мной, собираясь избить, а я не могла бежать. Часто я просыпалась как от толчка; белье на моей стороне кровати было влажным от пота. Мне не хотелось будить Робби, поэтому я теснее прижималась к нему.

— Ты в порядке? — бормотал он.

— Да. Опять этот сон, — говорила я.

Он обнимал меня и снова засыпал.

Тогда я еще не готова была признать, как мне больно и как мне в прошлом помогали транквилизаторы. Откровенно говоря, таблетки стали для меня спасательными плотиками; перестав их принимать, я поняла, что быстро иду ко дну.

Однажды Робби пришел домой с работы и увидел, что я сижу на полу в углу нашей квартиры. Вокруг валялись осколки стекла; все было в крови.

Я резала себя не для того, чтобы покончить с собой. Наоборот, я причиняла себе боль, чтобы утихомирить бушующих во мне демонов. Робби хватило одного взгляда на меня, и он позвонил матери. Позже он признался: по выражению моих глаз он сразу понял, что «пора звонить маме». Едва войдя, Нина сразу устремилась ко мне. Словно пышногрудый ангел, она расшвыряла осколки ногой и крепко обняла меня. Должно быть, она держала меня целый час, укачивала, говорила, что все будет хорошо. Потом повела меня в ванну, раздела и осторожно вымыла, как родную дочь. Родители Робби снова и снова давали мне то, чего недоставало с раннего детства.

Если бы Робби разозлился на меня из-за того, что я разваливалась на куски, я бы все поняла. Но он не злился, а скорее грустил. Иногда он называл нашу семейную жизнь «американскими горками». Он шутил, что, когда мы поженились, не имел обо мне ни малейшего представления. Правда, обычно, говоря такие слова, он обнимал и целовал меня. Постоянно повторял, как ему повезло, что он нашел меня. И все же я догадывалась, что он испытывал разочарование. И я тоже.

Мне часто казалось, будто я делаю два шага вперед и шаг назад. Иногда, если я разделяла свое ужасное прошлое и нормальное настоящее, на меня накатывали волны положительной энергии и надежды. Но потом безмятежность играла со мной дурную шутку. Как будто ощущение безопасности расчищало дорогу некоторым самым ужасным воспоминаниям — тем, которые я много лет держала под замком. Они выходили на первый план. Когда борешься за выживание, ты не справляешься с травмой — ты ее хоронишь. И вот теперь, когда меня окружала любовь, прежнее уродство решило: хватит безвестности.

Воспоминания об Эпштейне мучили меня. Он подробно объяснял, как должны выглядеть девушки. Они, по его мнению, должны быть стройными, как тростинки, с маленькой грудью и узкими бедрами. Расстройство пищевого поведения, которое развилось у меня с детства, под воздействием Эпштейна только усугубилось. В его доме все девушки вечно сидели на диете, морили себя голодом.

В семье Джуффре, наоборот, любили поесть — и не просто поесть. Там любили кормить друг друга.

— Я что-нибудь приготовлю для тебя, милая, и ты обязательно все съешь, — обещал Робби, обнаружив, что моя диета состоит из трех компонентов: пиццы, тостов или ничего. Понадобились годы, чтобы Робби выиграл эту битву.

По совету Робби я попыталась читать книги по духовному развитию; он обещал, что там я найду какие-то ответы на мучившие меня вопросы. Я сразу же поняла, почему ему понравилась книга «Путь мирного воина. Книга, которая меняет жизнь» Дэна Миллмэна, автобиографический роман, который рекомендует медитацию, осознанность, сострадание и принятие. Книга начиналась с цитаты из собрания буддийских священных писаний: «Воины, воины называем себя. / Мы бьемся за яркую силу, / Высшее стремление, великую мудрость, / И потому имя нам — воины». После таких слов поход в бой казался священнодействием. Кроме того, я пыталась читать «Иллюзии: приключения мессии, который мессией быть не хотел» Ричарда Баха, автора «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». Эта книга показалась мне слишком заумной. Я сказала Робби: «В таких книгах любят рассуждать о том, что видят цвета, ауры и радуги, а я просто пытаюсь рассчитать свой следующий шаг».

Мне было куда спокойнее вне дома. У отца Робби на заднем дворе росло огромное фиговое дерево, которым он очень гордился. Поздней весной на нем было много плодов; я уже не говорю о том, что они были очень вкусными. Но мне больше всего нравилось наблюдать за тем, как дерево меняется в зависимости от времени года. Иногда на нем было столько плодов, что инжирины падали на землю, образуя ковер из фруктов, которые лопались под ногами. А случалось, дерево казалось почти голым. Всякий раз, как мы навещали родителей Робби, я улучала момент и шла к этому дереву — оно стало для меня символом устойчивости.

Когда мы только приехали в Австралию, я настояла на том, чтобы наш номер телефона не значился в справочнике. Я сменила фамилию, но подозревала, что Эпштейн и Максвелл сумеют разыскать меня, если захотят, и приняла все меры предосторожности. И эти меры работали, по крайней мере пока. Тем не менее, несмотря на то что Эпштейн не пробовал со мной связаться, он вмешивался в мою жизнь. Однажды я вошла в гостиную, когда свекровь смотрела телевизор. На экране была актриса, некогда одна из жертв Эпштейна, как я. И вот я увидела ее на экране телевизора Нины.

— Откуда ты ее знаешь? — спросила Нина, заметив мое потрясенное лицо. Не зная, что ответить, я молча развернулась и вышла.

В марте 2003 года в журнале «Вэнити фэйр» появился биографический очерк под названием «Талантливый мистер Эпштейн». Точно не помню, когда я впервые его прочла, зато отлично помню, как меня потряс сентиментальный тон: Эпштейна называли «симпатичным», «обаятельным», «очень щедрым», «похожим на короля в своем собственном мире»; его манхэттенский особняк называли «частным райским уголком». В очерке упоминалась любовь Эпштейна к женщинам («преимущественно молодым») и содержались намеки на «сложное прошлое» — ссылка на ряд его сомнительных финансовых сделок. И все же, по мнению автора статьи, в нем было «что-то невинное, почти детское».

— Ах, так вот как вы это называете? — вслух спросила я. — Невинным?! — И швырнула журнал через всю комнату.