«Послушай, если бы у тебя оставался один выстрел или один шанс / Получить в один миг все, чего тебе недоставало, /Ты бы воспользовался им или позволил ему ускользнуть?» В моем любимом саундтреке нет песни, которая лучше подходит к началу моей новой жизни с Робби, чем песня «Lose Yourself» Эминема, которая вышла через несколько дней после того, как мы поженились. В начале наших отношений, еще знакомясь, но уже поглощенные друг другом, мы, должно быть, слушали эту песню тысячу раз. «Ты лучше забудься в музыке, / Как только ты ею овладел, лучше никогда ее не отпускай», — предупреждал Эминем, и мы слушали. «У тебя всего один выстрел, / Не упусти свой шанс, / Такая возможность дается в жизни лишь раз», — кричал Эминем, и я ему верила. Робби был моим единственным выстрелом, моей истинной любовью, подарком, получить который я и не надеялась.

В день после нашей свадьбы мы выехали из «Ройял Принцесс» и нашли более дешевое жилье. Кроме того, я сообщила в школе массажа, что ухожу. Я прошла два из пяти уровней подготовки, но для того, чтобы продолжать, мне не хватало собственных средств. Кроме того, Робби хотел повезти меня на медовый месяц. Кажется, мы провели в Чиангмае еще три дня. Потом, быстро пересмотрев багаж (Робби сказал, что я могу взять с собой только три из шести чемоданов), мы отправились в путь на поезде. Мы направлялись во Вьентьян, столицу Лаоса, в 400 с чем-то милях к востоку, чтобы проштамповать мой паспорт. Робби надеялся, что, если сложим наши гроши, мы сможем несколько месяцев путешествовать по Таиланду, но моя студенческая виза истекала через несколько недель. Если я покину страну, даже ненадолго, а потом въеду снова, как сказали Робби, отсчет начнется снова, и у меня появится больше времени. Поэтому, хотя Вьентьян едва ли можно было назвать романтическим местом, нам нужно было поехать именно туда.

Мы приехали, усталые и потные, когда уже наступил вечер. Робби предупреждал меня, что Вьентьян совсем не живописен, и все же я пришла в ужас при виде детей, которые сидели на корточках и мочились прямо на улицах. Всюду были солдаты; они ждали наступления комендантского часа в 21:00. Мы выглядели явными туристами; Робби как-то тащил три моих чемодана и собственный большой рюкзак. Я понимала, что мы выделяемся на общем фоне. Поэтому, как только получили доказательство того, что я побывала в Лаосе — мне поставили печать в паспорте, — я сказала Робби, что хочу уехать оттуда. Мы сели на корабль, переплыли Меконг, нашли дешевый отель и ночевали уже в Таиланде.

Утром мы снова сели на поезд. Нашей следующей остановкой был Сурат-Тани, примерно в 800 милях к югу. Там мы пересели на автобус, а позже погрузились на паром, который доставил нас к месту назначения: остров Пханган. Робби и Мэт побывали там, когда только приехали в Таиланд. Это волшебное место, один из трех островов на юго-восточном побережье страны, в Сиамском заливе, славился ежегодным праздником Полнолуния; этот праздник продолжается всю ночь и привязан к лунному календарю. На праздник съезжались толпы туристов. Робби говорил, что остров — идеальное место для того, чтобы побыть вдвоем, — красивый, мирный, доступный.

Сидя на скамье на переполненном ржавом пароме, который вез нас от материка на остров Пханган, на пляж Тхонг-Сала, я не переставала любоваться. Океан переливался всеми оттенками синего, а над ним, как глазурь на торте, была светло-голубая полоска неба. Таец рядом с нами вез петуха, которого он учил «сидеть» по команде. Всякий раз, как петух садился, я начинала хохотать. Робби крепко обнимал меня сильной рукой. Я была счастлива.

Как только мы вышли на причал в Тхонг-Сала, нас окружили местные. Все они дергали нас за руки и рекламировали «свои» отели. Один молодой человек вручил Робби визитку с названием «Курорт Два Солнца». На карточке была сделана приписка от руки: «Я могу достать вам все, что вы хотите». Робби посмотрел на меня и широко улыбнулся. «Два Солнца» — явно наше место. Меньше чем за шесть долларов за ночь мы сняли отдельное бунгало в ста шагах от океана. Курортом заправляла семья, которая также готовила для нас. Я по-прежнему побаивалась пробовать новые блюда. Правила строгой диеты Эпштейна заставляли меня сосредоточиться на том, чтобы оставаться худой, и даже самые слабые азиатские деликатесы — например, лапша пад тай (жареная рисовая лапша в кисло-сладком соусе) — сбивали меня с толку. Но Робби умел убеждать, и ради него я старалась быть смелой. Тайское пиво было дешевым, а солнце жарким. Да, соглашалась я, мы действительно очутились в раю.

Валяясь на песке, мы с Робби начали по-настоящему знакомиться друг с другом. Он рассказал о своих родителях, Антонине и Фрэнке. Его отец когда-то красил и оснащал рыболовецкие суда, но теперь у родителей была компания по банкетному обслуживанию в Сиднее. У Робби два старших брата, Гаэтано (которого все называли Гай) и Фрэнк-младший, и старшая сестра Анджела. Робби бросил школу, потому что, по его словам, ему стало скучно, хотя позже он проучился еще год заочно. В семнадцать лет он съехал от родителей и несколько лет жил с одной кореянкой, которая, несмотря на возражения родителей, стала его невестой.

— Я продержался дольше, чем было нужно, — сказал он о тех отношениях.

Более того, хотя от отсутствия женского внимания он не страдал, Робби скорее однолюб, чем охотник за юбками. По его словам, он всегда гордился тем, что в числе его близких друзей были женщины, и он часто был тем самым парнем, который давал «красоткам» романтические советы. Вскоре я поняла, что у моего молодого мужа сильные убеждения. Кроме того, он понимал, что все движутся с собственной скоростью. Для того чтобы быть защитником обиженных, у тебя должно быть шестое чувство, ты должен распознавать уязвимость, но реакция Робби — полная противоположность Эпштейну — заключалась не в том, чтобы причинять боль, а в том, чтобы помогать.

Робби подробно расспрашивал и о моей семье и о том, как я росла; мало-помалу я рассказала о самых уродливых сторонах моего детства. Когда описывала, что творили со мной отец и Форрест, и добавила, что мать делала вид, будто ничего не происходит, я видела гнев в глазах Робби. Во всех семьях есть свои трудности, говорило его лицо, но такое — уже за гранью.

— Где были твои братья? — осведомился он, явно представляя, как бы отреагировал он сам, если бы с его сестрой обращались таким образом.

Я объяснила, что Дэнни отправили в школу-интернат, а Скайди был ребенком; он был слишком мал, чтобы защищать меня. Кроме того, никто из них ничего не знал, потому что я ничего им не говорила. Робби только покачал головой, а потом широко раскинул руки, чтобы заключить меня в объятия.

Однажды я спросила Робби, верит ли он в Бога.

— Бог как ветер, — ответил он, объяснив, как чтение о язычестве научило его видеть Бога в природе. — Можно ли увидеть ветер? Нет. Но можно его почувствовать, когда он касается твоей щеки.

Верила ли в Бога я? Мне трудно ответить на этот вопрос. Меня всегда утешала мысль о реинкарнации, потому что она обещала, что моя пародия на жизнь — не единственный доступный мне вариант. А Бог? Я не была уверена. Если бы Форрест, один из первых моих обидчиков, не привлекал Бога для того, чтобы манипулировать мною, как и советники в «Расти вместе»… По моему опыту, Богом распоряжались другие, чтобы получать желаемое. И все же, встретив Робби в тот самый миг, когда он был нужен мне больше всего, я, как мне казалось, получила лучшее доказательство существования божественной силы.

Лежа на песке девственно чистого острова, рассказывая о нашей жизни и наших верованиях, мы быстро знакомились друг с другом. Например, мы говорили о том, как духовность Робби сочеталась с его стремлением к единоборствам. Он вырос на японском телесериале «Обезьянья магия», который показывали по австралийскому телевидению вечером по воскресеньям. С того мига, как он открыл для себя сериал — чей главный герой обезьяна, опытный боец и король своего племени, который достигает просвещения через единоборства, — Робби был заворожен буддийским понятием сатори: внезапного понимания своей истинной природы.

«Натура обезьяны была… безудержной», — говорил голос за кадром в первой серии, и Робби почувствовал связь. То, что его духовное пробуждение вызвано плохо дублированным телесериалом восьмидесятых, можно назвать смешным, он это понимал. Но слушай, говорил он, просветление находишь там, где можешь найти!

— Восточные единоборства — не только драки, — говорил он мне. — Это способ мышления… образ жизни. — Робби завораживала мысль о том, что благодаря интенсивным физическим тренировкам можно подготовиться ко всему. — Один из моих учителей все время призывал контролировать удары, — говорил он. — Тебе не разрешалось довести удар до конца. Надо было остановиться в дюйме от лица противника. Вместо того чтобы одержать верх силой, ты блокировал их удары и позволял им истощить себя. Бывало, мы царапали себе голени битыми бутылками и спустя какое-то время не чувствовали боли. Мое тело закалилось до такой степени, что, когда меня били, я просто смотрел на противника и улыбался.

Я никогда не выходила на боксерский ринг, но хотя бы отчасти понимала, о чем говорил Робби: как важно закалить себя, чтобы увеличить шансы на выживание. До того я проводила жизнь, блокируя удары других, желая, чтобы им надоело насилие по отношению ко мне. И, по крайней мере какое-то время, мне удавалось скрывать свои подлинные чувства. Я постоянно держала на лице приклеенную улыбку. Опыт Робби помог мне взглянуть на себя с другой стороны. Я вспомнила мантру, выученную в МШМ — молитву на пали, в которой мы просили достичь «знания всей природы». В самом ли деле мне предстоит познать не только окружающий мир, но и мою внутреннюю суть? Я чувствовала, что начинаю процесс, который не будет легким.

Зато жизнь с Робби была проще некуда. Несмотря на различия между нами, мы как будто двигались в унисон. Он познакомил меня с культовой австралийской рок-группой под названием Powderfinger, и я влюбилась в их главный хит, чьи стихи — «Мое счастье медленно прокрадывается назад / Теперь, когда ты дома, / Если будешь слишком много думать, / Ты соберешь вещи и уйдешь» — точно описывали ощущение тоски по любимому, который далеко. Я призналась Робби, что никогда не хочу находиться вдали от него.

Однажды вечером я попросила Робби о помощи. Сначала мы пошли в бар в Пхангане, где я немного выпила для храбрости.

— По-моему, я говорила тебе, что Джеффри Эпштейн запрещал татуировки, — сказала я, хлебнув тайского виски.

Робби кивнул. На его правом плече был набит символ инь-ян, которым я восхищалась, но он знал, что у меня никаких татуировок нет.

— Ну вот, рядом с нами есть тату-салон. Пожалуйста, пойдем туда со мной. Ты подержишь меня за руку.

Через несколько минут я объяснила мастеру-тайцу, что я хочу, в каком месте, а потом легла на стол лицом вниз. Скоро у меня на пояснице появилась голубая бабочка, которая символизировала свободу полета, и слова «Влюблена в Робби Дж.». (На самом деле мастер неправильно набил имя Робби, только с одним «б». По сей день в моем телефоне контакт мужа записан как «Роби».) Для меня новая татуировка достигала двух целей: во-первых, объявляла о моей привязанности к Робби, чтобы это видел весь мир; и во-вторых, гарантировала, что я буду вызывать отвращение Эпштейна, который избегал девушек с татуировками. Я сказала Робби лишь наполовину в шутку:

— Это страховка. Потому что теперь Джеффри не захочет меня, даже если заставит вернуться.

Мы пробыли в «Двух Солнцах» примерно неделю, когда нас навестил Мэт. В Чиангмае Мэт сначала беспокоился, узнав, как быстро мы с Робби собрались пожениться. Он думал, что родители Робби убьют его за то, что он не попытался замедлить события. Робби всегда умел объясняться с дамами, Мэт это знал. «Не помню, чтобы он когда-либо был одиноким», — как он сказал мне позже. Но Мэт понял, что наша с Робби связь глубже, чем все, чему он был свидетелем раньше. Поэтому Мэт стоял с нами в том храме на вершине горы и теперь приехал убедиться в том, что у нас все хорошо.

Знаете, как много можно узнать о людях по их друзьям? По МШМ я уже знала, что Мэт человек добрый. Но в обществе Мэта я увидела моего молодого мужа с другой стороны. Они без конца подшучивали друг над другом, но добродушно, любя. Мэту пришлось несладко после того, как его родители развелись. В пятнадцать лет он съехал от матери и перебрался в Сидней в поисках отца. После того как они с Робби познакомились, семья Робби постепенно приняла Мэта. С тех пор они дружили.

Мы сидели на пляже и пили пиво, когда Мэт вдруг повернулся к Робби с серьезным видом.

— Роб, ты думаешь, это совпадение? — спросил он.

— О чем ты? — спросил Робби.

— Петра, — сказал Мэт, и я увидела, как Робби широко открыл рот. Робби очень разговорчив — обычно другим рядом с ним трудно вставить слово. Но тогда он онемел, и его загорелое лицо слегка побледнело.

— Кто такая Петра? — спросила я.

Мэт посмотрел на Робби и, получив одобрительный кивок, повернулся ко мне.

— Ты уже знаешь, что Роб — искатель, — начал он. — Ну вот, года два назад мы узнали об одной ясновидящей по имени Петра, которая жила в Кэмпбеллтауне, городе к западу от Сиднея. Друзья уверяли, что она настоящая. — Мэту, по его словам, не хотелось ехать к ней, но вовсе не потому, что он сомневался в ее способностях. У него была тетка, которая умела видеть будущее, поэтому он знал, что такие люди существуют. Однако по многим причинам он не хотел знать, что приготовила ему жизнь. Зато Робби сразу загорелся. Он не мог дождаться, когда найдет Петру.

— И что же сказала Петра? — спросила я.

— Она сказала, что Роб проедет большое расстояние, — ответил Мэт, — и найдет блондинку с голубыми глазами, которая станет его Единственной.

Я не могла поверить. Повернулась к Робби. Он качал головой.

— Я совсем забыл, приятель, — запинаясь, проговорил он и хлопнул Мэта по плечу. Потом глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Он еще переживал то воспоминание. — Там есть еще кое-что, — сказал он. — Перед тем как мы с Мэтом полетели в Таиланд, один мой близкий друг попросил меня стать свидетелем на его свадьбе. Когда я сказал ему, что уже купил билет в Бангкок, он попытался убедить меня отложить поездку на месяц. Но я отказался. «Не знаю почему, — сказал ему я, — но должен лететь сейчас». Теперь я понимаю, почему: если бы я приехал на месяц позже, мы бы с тобой разминулись.

Все это показалось мне сказкой; Робби взял меня за руку и не выпускал.

— Я говорил тебе, детка, что верю в нас. Я верю, что мы созданы друг для друга.

Очевидно, мы также были созданы для того, чтобы вместе встречать невзгоды.

Мы с Робби подружились с очаровательным девятнадцатилетним канадцем, одним из многих путешественников из всех уголков мира, которые остановились в «Двух Солнцах». После того как Мэт уехал, пообещав навестить нас в Австралии, мы как-то вечером пригласили канадца к нам в бунгало. Мы прекрасно провели время и считали его замечательным парнем — до следующего утра, когда оказалось, что почти все наши деньги пропали. Робби помчался, полуодетый, к сооружению на сваях, где остановился канадец, но по пути встретил двух ирландок, которые сказали, что канадец выписался из отеля вскоре после рассвета. У нас пропало больше 2 тысяч долларов; осталось всего 200 или около того.

Несколько месяцев спустя Робби признает, что кража стала благословением.

— Настало время выходить из режима праздника и спускаться с небес на землю, возвращаться к реальной жизни, — сказал он.

Но сразу после кражи мы испугались. Кража означала, что наш медовый месяц окончен; очевидно, так. Хуже было другое. Робби уже купил обратный билет в Австралию, а у меня билета не было, и теперь он оказался нам не по карману.

Робби позвонил родителям. Не сомневаюсь, они гадали — кто та женщина, которая околдовала их сына и теперь застряла с ним, почти без гроша, на далеком тропическом острове! И все же они нам помогли, как часто будут помогать в последующие годы. Они заплатили 800 долларов за мой билет в Сидней и прислали еще немного денег, чтобы мы, прилетев туда, могли обустроиться. Мы собрали вещи, попрощались с «Двумя Солнцами», вернулись из нашего рая для молодоженов в Бангкок и в ожидании вылета заселились в грязный дешевый отель для туристов.

В нашем плане имелась одна загвоздка: родителям Робби не удалось достать мне билет на прямой рейс, поэтому мы летели по отдельности. Мой рейс отправлялся на несколько часов раньше, чем рейс Робби, и мне предстояло сделать пересадку в Сингапуре. Осознав это, я пришла в ужас. Я привыкла во всем полагаться на Робби; рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. На следующий день, когда Робби провожал меня к выходу на посадку в Международном аэропорту Бангкока, я не хотела отпускать его руку.

— Увидимся на другом краю света, — сказал Робби, широко улыбаясь.

Я тоже пыталась улыбнуться, но ничего не получалось. Мы поцеловались на прощание, и я села в самолет.

Оказалось, я нервничала не напрасно. Когда я приземлилась в Сингапуре и попыталась пройти к стыковочному рейсу, меня остановили таможенники. Они интересовались, почему у меня билет в один конец, если я не гражданка Австралии? Где моя австралийская виза? (Я понятия не имела, что мне нужна виза. Раньше такие вопросы за меня всегда решала Максвелл.) Я была почти в истерике от страха. Если меня вышлют назад, в Бангкок, не знала, что делать. Я вспомнила, как во Флориде меня уволили из-за Тони, укравшего чаевые, и у меня не осталось другого выхода, кроме как приползти назад к Эпштейну. Неужели все повторится — короткий побег, за которым последует жалкое возвращение в ад? В отчаянии я мечтала о Робби, который в то время пролетал где-то над Южно-Китайским морем. Но мне предстояло все решить самостоятельно.

Вряд ли я когда-то вела себя убедительнее. Помогло то, что я говорила властям чистую правду: я только что вышла замуж за гражданина Австралии. Я показала им семь шнурков у себя на запястье. Где мое свидетельство о браке? Конечно, у меня его не было (позже нам пришлось заново расписаться в Австралии, чтобы наш брак считался законным). Зато я достала несколько фотографий, которые сделал Мэт моей дешевой камерой; я радовалась, что поспешила распечатать их. Таможенники посмотрели на снимки, потом на меня. И вдруг случилось чудо: меня пустили на стыковочный рейс.

Восемь часов спустя я прибыла в Сидней и вышла в терминал, испытывая и радостное волнение, и тревогу. Родители Робби приехали встретить нас; поскольку я приземлилась раньше Робби, мне пришлось самой представиться.

Получив багаж, я вышла и увидела за барьером пожилую пару — жилистого седовласого джентльмена и крепкую, широкоплечую женщину, чье круглое лицо обрамляли рыжеватые волосы со стрижкой пикси. По описанию они напоминали родителей Робби. Я глубоко вздохнула и, вымученно улыбнувшись, направилась к ним.

— Я Дженна, — сказала я, протягивая руку, которую Нина и Фрэнк пожали, вежливо кивнув.

Потом мы стояли рядом молча и ждали Робби. Вскоре я узнала, что Фрэнк плохо говорит по-английски, но тогда понятия об этом не имела, и их молчание меня испугало. Вдруг я им сразу не понравилась? Наконец — мне показалось, что прошел час, но на самом деле всего несколько минут — я заметила, как к нам по длинному коридору направляется Робби. Меня накрыло облегчение. Поднырнув под разделявшие нас барьеры, я пустилась бежать и не останавливалась, пока не оказалась в его объятиях. У нас все получилось! Мы вместе! Теперь мы по-настоящему можем начать новую жизнь.