Прошла, наверное, неделя моей учебы, когда я познакомилась с сокурсником по имени Мэтью Олсен. Мэтью, высокий добродушный австралиец лет двадцати пяти, приехал в Чиангмай со своим лучшим другом, отчасти для того, чтобы Мэт мог завершить инструкторский курс в МШМ. Как-то под вечер, когда у нас заканчивались занятия, Мэт предложил мне и еще одной студентке сходить на экскурсию. Он объяснил, что его лучший друг Робби занимается тайским боксом в расположенном рядом спортзале. И вечером будут соревнования.

— Будет весело, — обещал Мэт и записал для меня адрес.

Я обещала подумать — меня не очень интересовали восточные единоборства. Но позже, поняв, что делать мне особенно нечего, подкрасилась и наняла тук-тук. «Может быть, — думала я, пока мы с трудом передвигались в пробках, — сумею убедить всех потом пойти в клуб».

Когда я вспоминаю тот день, мне становится смешно. Вот на что я надеялась, когда приехала в спортзал в районе Сарапи.

Оглядывая огромный зал, я искала глазами Мэта, когда заметила стройного темноволосого мужчину с пытливыми карими глазами, окруженного людьми, мужчинами и женщинами. Все они ловили каждое его слово. Теперь мне кажется, что у них, возможно, не было выбора: скоро я сама пойму, что находиться рядом с этим человеком означало подпасть под влияние его безудержной натуры. Но даже издали, еще не зная, кто он, я поняла, что меня инстинктивно влечет к нему.

Начался бой, и я пыталась соединить то, что происходило на ринге, с объяснениями Мэта про муай тай — тайский бокс — что-то вроде того, что это «искусство восьми конечностей», потому что удары наносятся кулаками, локтями, коленями и голенями. Но, когда я повернула голову, мой взгляд снова остановился на темноволосом незнакомце. Наверное, Мэт заметил, что я на него смотрю, потому что сказал:

— Это мой друг Робби.

Мэт говорил мне, что в тот же миг он заметил что-то странное. Мэт относится к Робби, как к брату, — они вместе учились в школе (и вместе бросили ее); потом долго вместе снимали квартиру. Поэтому Мэт знал, как Робби нравится анализировать движения других бойцов. Обычно во время поединка невозможно бывает оторвать взгляд Робби от ринга. Но в тот вечер Робби был необычно рассеян. Я этого не видела, зато видел Мэт: вместо того чтобы следить за движениями двух спарринг-партнеров, Робби неотрывно смотрел на меня. Робби уверяет: он сразу понял, что я — его родственная душа.

— Я слышу шум сзади, оборачиваюсь и вижу эту шейлу, — рассказывает он всем, кто спрашивает, как мы познакомились. Он употребил австралийский сленг для обозначения красивой женщины. — Такого со мной не случалось с начальной школы. Бабочки в животе, и я такой: «Вот она, сама красота». Дженна была не такой, как все. Я все понял еще до того, как заговорил с ней… — Затем он обычно делает паузу, поднимает темные брови и со смехом добавляет: — Поэтому я изобразил недоступность.

Да, так оно и было! Всякий раз, когда я в тот вечер смотрела в сторону Робби, он делал вид, будто поглощен чем-то или кем-то другим. По словам Робби, он понял, что только так можно меня завоевать, и, хотя тогда я испытала досаду, наверное, он был прав. Если бы он пошел напролом, я бы, наоборот, начала отбиваться. После долгих лет навязываемой близости я умела отстраняться, если на меня давили. Тогда же я не знала, как совладать с ощущением искреннего, взаимного влечения. Всякий раз, как Робби отворачивался, я ловила себя на том, что смотрю в его сторону.

Когда окончился последний поединок и зрители направились к выходам, я поняла, что пора действовать. Можно было махнуть на все рукой, но что-то в Робби вызвало у меня чувство, что об отступлении не может быть и речи. Поэтому я стала пробиваться в толпе и приблизилась к Робби, когда мы вышли на улицу.

— Я Дженна, — сказала я, улыбаясь. — Хочешь, вместе поедем на тук-туке?

Никогда не забуду, как Робби тогда посмотрел на меня; его лицо оказалось совсем близко. Его взгляд был ровным и спокойным, но в глазах плясали огоньки. Он немного выждал, а потом сказал то, что говорит мне с тех пор в том или ином виде почти каждый день: «Да».

Не забывайте, кем я была в 2002 году: выжившей после сексуального насилия, которая несколько лет послушно вступала в близость с мужчинами и женщинами; одни были признанными абьюзерами, другие полными незнакомцами. При этом я никогда не испытывала подлинного ощущения близости, привязанности и желания. Более того, я могла справляться, только полностью забывая о собственных желаниях и потребностях. Даже отношения с бывшими бойфрендами носили характер сделки. Я никогда, ни разу ни в кого не была влюблена. А в Роберто Антонио Джуффре влюбилась с первого взгляда и до безумия. В тук-туке я заметила: мне нравится, когда его тело прижато к моему, нравится чувствовать его тепло и его силу. Мне нравилось, как от него пахло.

В ту ночь я отвезла Робби к себе, в «Ройял Принцесс», но мы просто поболтали с моей соседкой, а потом он ушел домой. Следующие три дня он продолжал изображать неприступного и играл так убедительно, что, как мне показалось, он хочет, чтобы мы остались друзьями. Довольно быстро я поняла, что Робби очень умный. С ним весело. И он верный.

Когда мы познакомились, ему было двадцать шесть лет. Родители Робби иммигрировали в Австралию с Сицилии. Младший из четырех детей, в детстве Робби был очень религиозным и часто ходил в церковь с матерью. Но в девять лет у него начались ночные кошмары; ему казалось, что его прижимает к земле ужасная сила. Сны пугали его так сильно, что он отошел от католицизма и начал изучать другие виды духовности.

— Я ходил в лес и говорил себе: «Знаешь что? Хватит бояться. Страх тебя сдерживает», — признавался он, вспоминая, как начал изучать все, от ислама и буддизма до шаманизма. Учеба снова и снова возвращала его к природе, которая, по его словам, дарила ему ощущение покоя, которое он искал. — У меня всегда была сильная связь с Матерью-Землей. Где-нибудь в глухомани, в буше с костром я спокоен. Смена времен года для меня очень логична, — говорил он. — Изучение разных религий показало мне путь. Ты идешь своей дорогой. Ты оглядываешься и видишь свои следы на песке. Цель — баланс потока. Это твоя дхарма, то, что тебя поддерживает.

Тогда я не отличала дхарму от сыра пармезан, о чем Робби и сказала. Но ему было все равно; не менее важно, что он меня не осуждал. Казалось, он хочет возвысить, а не принизить меня. Защитник по природе, он, по его словам, задолго до нашего знакомства видел себя «тем, кто дает отпор обидчикам». В детстве он имел обыкновение после уроков дожидаться и наказывать тех, кто выбирал себе жертву слабее себя.

— Я боец, — сказал он, — и всегда был бойцом.

На третий день нашей дружбы мы снова встретились в моем отеле. Моей соседки не было, и мы с Робби собирались пойти ужинать. Я сидела на полу, Робби на кровати; когда он нагнулся, чтобы завязать шнурок, я его поцеловала. Я сама не знала, что будет дальше — может, я ему просто безразлична? Но он поцеловал меня в ответ. Помню, тогда я обняла его, и впервые с тех пор, как я обнимала друга детства Кайла, я сделала это чисто из желания, а не по обязанности и не от отчаяния.

С самого начала наши с Робби отношения отличались от всех, которые были у меня до него. Во-первых, Робби был прямолинейным. Он сразу спросил, откуда у девятнадцатилетней студентки, которая изучает массаж, средства на роскошный номер в четырехзвездочном отеле? Когда он задал этот вопрос, мы сидели у меня вдвоем. И вдруг мне захотелось сказать ему правду. После целой жизни, основанной на переключении между двумя режимами — «Беги» или «Выживай», — я хотела не просто выживать, и мне надоело бегать.

Вопреки любой логике, мне верилось, что у нас могут быть отношения с настоящим будущим, отношения, которые мне не хотелось испортить.

И чем больше я говорила с Робби, тем больше убеждалась в своей правоте. Мне надоело хранить секреты, скрывать, какой была моя жизнь на самом деле. Поэтому я глубоко вздохнула и рассказала Робби, что работала на богатого и влиятельного человека, который применял ко мне сексуальное насилие; что у него есть партнерша-женщина, которая поставляет ему целую армию молодых женщин и девушек для секса; что они продавали меня своим друзьям, и некоторые из них причиняли мне невыразимую боль; что я их страшно боюсь.

Слушая мой рассказ, Робби морщился.

— Где твои родные? — многозначительно спросил он. — Разве они не могут тебе помочь?

Я ответила, что не могут и не хотят — я сама точно не знала. Помню, тогда на лице Робби появилось понимающее выражение; он как будто догадывался, о чем я умалчиваю.

— У меня… было трудное детство, — запинаясь, продолжала я.

Наши взгляды встретились. Он как будто говорил: «Ты уже не одна». Мне не обязательно было раскрывать ужасные подробности для того, чтобы он меня понял. Во всяком случае, тогда. Робби чувствовал, что у нас впереди еще много времени.

С первого взгляда мы с Робби казались полными противоположностями. Я — тоненькая светловолосая беспризорница, он — мускулистый спортсмен с волосатой грудью. И все же мы подходили друг другу. Мне казалось, что рядом с Робби я становлюсь другой Дженной. Я никогда не встречала такого, как он. Когда мы в первый раз занимались любовью, он задал мне вопрос, который до него не задавал никто: что мне нравится и не нравится в постели. Как оказалось, мне многое не нравилось, особенно то, что напоминало о прошлых встречах, проходивших без моего согласия. Но тогда я не делилась этим с Робби. Я еще верила, что моя роль заключается в том, чтобы сосредоточиться на удовольствии моего партнера, а не своем собственном.

Мое понимание того, что такое любить и быть любимой, было крайне ограниченным. Очень долго меня называли «хорошей», если я делала то, что от меня требовали — пусть даже болезненное или унизительное. И вот появился мужчина, который уверял, что он ни к чему не будет меня принуждать. Он хочет, чтобы я стала собой, сказал он. Тогда я не призналась в том Робби, но прошло много лет с тех пор, когда я понимала, кто такая «я». Отчасти я застряла во времени, как будто по-прежнему была маленькой девочкой. Я знала, что рядом с ним чувствую себя в безопасности, а ощущения безопасности я не испытывала с шести лет, когда сидела на Алисе.

Робби расспрашивал меня об Эпштейне и Максвелл. Часто ли они звонили, проверяя, как я? Скоро ли я должна вернуться в Соединенные Штаты? Помню, я плакала, когда сказала, что сама не знаю, как мне удалось вырваться из паутины Эпштейна и Максвелл. Но Робби покачал головой.

— Ты не обязана так жить, — сказал он, взяв меня за руку. — Поехали со мной в Австралию.

Через неделю после знакомства он опустился передо мной на одно колено и сделал предложение.

— Ты не будешь богатой, — сказал Робби, — но я стану усердно работать, чтобы содержать тебя. Я никогда тебя не обижу. Никогда не предам. Я буду рядом с тобой и всегда буду любить тебя. Я буду защищать тебя до самой нашей смерти.

Я никогда не думала, что услышу от кого-то такие слова, и, когда ответила ему: «Да», по моему лицу бежали слезы счастья.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я.

Многие, слыша нашу историю, удивляются тому, как быстро развивались события. В конце концов, нелегкая задача — спланировать свадьбу, особенно в стране, на языке которой вы не говорите. Кроме того, мы едва знали друг друга. Но мы с Робби разделяли убеждение, что нам предназначено было встретиться и мы созданы друг для друга. Подпитываемые этой уверенностью, мы нашли портниху, которая сшила мне простое белое платье без бретелей и темно-оливковый костюм для Робби — я выбрала цвет, который сочетался с зелеными искорками в его глазах. Я купила ему цепочку с кулоном в виде Будды. Он подарил мне кольцо из «тайского золота» с сапфирами в форме сердца (со временем оно покрасит мой палец в зеленый цвет, но ничего дороже мы не могли себе позволить). И 16 октября 2002 года, через десять дней после того, как впервые увидели друг друга, мы наняли переводчика по имени Чарли и вошли в кабину фуникулера, который доставил нас на вершину горы. Мы ехали в Ват-Пратхат-Дой-Сутхеп, буддийский храм, где нам предстояло пожениться. Дой-Сутхеп, как называют храм, это святое место, отмеченное позолоченными пагодами, статуями и святилищами. Согласно легенде, он существует, потому что в XIV веке нашей эры монах по имени Суманатера увидел сон: он должен пойти в город Панг-Ча и отыскать там реликвию. Проснувшись, он так и поступил и нашел то, что многие считали лопаткой Будды Гаутамы. Когда правящий король Таиланда узнал о находке, он велел монаху принести реликвию ему. Половина кости, которая раскололась пополам, была помещена на спину белого слона. Слон поднялся на крутую, высотой 3400 футов, гору Дой-Сутхеп, ступил на вершину, протрубил три раза и упал мертвым. Увидев в этом добрый знак, король в 1383 году приказал построить там храм. Моя любимая часть легенды — что лопатка Будды, как говорят, обладает магическими свойствами. Среди прочего, кость способна исчезать.

В день моей свадьбы я решила поступить так же. По крайней мере, в том, что касалось Эпштейна и Максвелл. Мне хотелось, чтобы меня больше не видели. Попросив моей руки, Робби дал мне шанс достичь этой цели. Мы были двумя представителями двух разных стран, которые встретились в третьей стране и полюбили друг друга с первого взгляда. Много дней мы были поглощены друг другом, как будто на Земле не осталось никого, кроме нас. И вот мы станем мужем и женой.

Пока фуникулер поднимался, я смотрелась на свое отражение в оконном стекле. Новое платье сидело прекрасно; несколько прядей падали мне на лицо; на мне был венок из перекати-поля и маленьких желтых и малиновых цветочков. От этого зрелища я снова расплакалась, поглощенная мыслью о том, что я, возможно, наконец-то стану хозяйкой собственной жизни. Придя в замешательство, Робби спросил, не передумала ли я. Вовсе нет, ответила я.

— До тебя, — сказала я, — думала, что свадьбы для других, не для меня. — Мне кажется, что я попала в сон.

На вершине горы мы завязали друг другу на запястьях по семь шнурков, как делают тайские невесты и женихи. Каждый шнурок символизировал что-то, на что мы надеялись: долгую жизнь, вечную любовь, дружбу, плодородие, процветание, средства к существованию, свободу. После того как мы обменялись обетами верности внутри храма, стоя на коленях перед монахом в просторных оранжевых одеждах, нам сказали, что мы — первые жители Запада, которые так поступают. Мэт, наш единственный свидетель, сфотографировал нас на одну из моих одноразовых камер Kodak FunSaver.

После короткой церемонии мы снова спустились в город. Позвонили родителям — Робби в Новый Южный Уэльс в Австралии, я во Флориду. После того как родители пришли в себя от изумления, они пожелали нам счастья. Робби повел меня есть мороженое, после чего мы вернулись в «Ройял Принцесс». Открыв дверь в наш номер, я не увидела ничего, кроме розовых лепестков — на пороге, от порога до кровати и на покрывале в форме сердца. Робби попросил персонал отеля превратить наш номер в апартаменты для новобрачных, и как же замечательно они все сделали! Мы бросились на кровать, подняв облако лепестков, и я никогда не чувствовала себя такой привязанной к другому человеку. Я лишь надеялась, что сумею сделать Робби счастливым.

День нашей свадьбы почти закончился, когда я поняла, что должна сделать еще один звонок. Робби ясно дал понять: ему нужно услышать, как я попрощаюсь с Эпштейном и Максвелл. Он хочет этого не только для себя, сказал он, но и для меня. Я имею право отстаивать свои права, сказал он, выбрать свой путь. Робби считал, что будет хорошо и для меня, и для нас, если я скажу это вслух. Я согласилась с ним в принципе — и все же колебалась. Несмотря на разделяющие нас восемь тысяч миль, я их боялась. Наконец я набрала мобильный номер Эпштейна. В ожидании его ответа все переворачивалось у меня внутри. Он будет орать? Скорее всего, угрожать. Я знала, что он перестанет платить за меня в «Ройял Принцесс» — мы с Робби были к этому готовы. Но могу ли я на самом деле разорвать связи с влиятельными людьми, которые больше двух лет управляли моей жизнью? Я по-прежнему ни в чем не была уверена.

Прошло несколько напряженных секунд, прежде чем Эпштейн ответил.

— Алло? — сказал он, и его голос с бруклинской растяжкой звучал раздраженно.

— Джеффри, — выпалила я, — я влюбилась и вышла замуж. Я не вернусь.

Последовала кратчайшая пауза.

— Желаю тебе замечательной жизни, — сказал он. Потом щелчок — Эпштейн оборвал разговор.

Больше пяти лет нам не суждено будет разговаривать.