Однажды Эпштейн сказал мне, что все девушки, с которыми у него был секс, преуспели одним из трех способов: он либо давал им деньги, чтобы улучшить их жизнь, либо помогал начать карьеру, либо выдавал их замуж за одного из своих удачливых друзей. Например, все девушки в окружении Эпштейна знали, что в 1994 году одна его бывшая подружка, которой тогда было двадцать с небольшим, вышла замуж за мужчину из его социального круга (некоторые из нас даже встречали того человека). Не раз Эпштейн приводил брак своей бывшей подружки с тем человеком в пример своего великодушия, как будто он все устроил. Он говорил, что готов организовать такое же сватовство и для меня. Причем, давая такое обещание, явно верил: то, что он мне предлагает, — дар, способный изменить жизнь. Эпштейн держался за мысль, что в глубине души он — щедрый покровитель. Одновременно он также фантазировал о том, чтобы улучшить человеческую расу, став отцом детей, которые несли бы в себе его «превосходящие» гены. Иногда он делился планами устроить на ранчо «Зорро» буквально питомник для производства детей. Кто же родит ему многочисленных отпрысков? Разумеется, девушки, которых он приближал к себе; он считал, что для нас это будет большой честью.

Максвелл была зверем другой породы — эгоистичной, конечно, но более уязвимой, чем Эпштейн. После Рождества 2001 года, когда ей исполнилось сорок, в ней все явственнее проступала неуверенность, которая прежде скрывалась под маской общительности.

Ослепительная красотка в молодости, Максвелл по-прежнему оставалась привлекательной. Но ее короткая стрижка, провокационно стильная для двадцатилетней девчонки, на женщине вдвое старше выглядела диковато. Мне все чаще казалось, что Максвелл переигрывает. Хотя она по-прежнему гордилась своим положением «матери семейства» в доме Эпштейна, казалось, роль матроны ее все больше раздражает.

После того как я вернулась, она стала изливать свою досаду на меня зверскими новыми способами. Я всегда верила ей, когда она говорила, что не относится к Эпштейну собственнически и ей все равно, с кем он занимается сексом. Теперь же казалось, что она бешено ревнует ко всем, к кому Эпштейн проявлял внимание.

Максвелл можно было назвать разносторонней — блестящей, пленительной, откровенно сексуальной, что привлекало многих мужчин. Но заботливой ее никак нельзя было назвать; в то же время они с Эпштейном оба понимали, что я именно такая.

— У тебя сильно развит материнский инстинкт, — не раз говорил мне Эпштейн.

После моего возвращения он сразу возобновил традицию, по которой я укладывала его спать. В ответ Максвелл начала срываться на меня, когда мы оставались втроем.

Например, она причиняла мне боль огромным фаллоимитатором. Если я жаловалась, она делала еще больнее. Уже давно она поддразнивала меня: скоро я окажусь слишком старой для Эпштейна. Если я — в восемнадцать лет — была для него слишком зрелой, Максвелл должна была знать, что ее он считал откровенной старухой.

И все же, хотя ее побуждения были недобрыми, Максвелл правильно предупреждала меня обо всех последствиях взросления. В контексте мира Эпштейна, если я хотела заглянуть в будущее, мне нужно было лишь посмотреть на Сару Келлен. За несколько лет до того, как я с ней познакомилась, она обслуживала Эпштейна сексуально, во всяком случае, так мне говорили. Но после двадцати перешла в разряд «старых» и вынуждена была заняться вербовкой новеньких. Я все больше чувствовала себя виноватой, когда меня заставляли вербовать девушек. Меня одолевало беспокойство: если я пробуду с Эпштейном и Максвелл дольше, вскоре стану такой же, как Келлен, буду заманивать молодых девушек в ловушку, где им причинят неизгладимый вред[4].

Я много знала о неизгладимом вреде; сказывались отголоски давней травмы. К тому времени меня продавали десяткам мужчин, и я отчетливо помнила их лица. Среди них были пожилые мужчины и совсем дряхлые старики; попадались зануды, застенчивые, неуклюжие, надменные. Одни требовали, чтобы я участвовала в ролевых играх; другим нравилось видеть меня голой. Третьим было все равно, одета я или нет, лишь бы трогала их. У многих были проблемы с эрекцией. Некоторые вели себя так, словно мне повезло находиться с ними. По крайней мере, один мужчина игнорировал меня, когда я обслуживала его сексуально; вместо того не сводил взгляда с Эпштейна и даже ласкал его. Некоторые мужчины как будто были признательны мне за внимание, особенно семидесятилетние. Многие из них потом благодарили меня и называли «хорошей девочкой». Я ценила похвалу; эти старики были не такими жестокими, как другие. И все же мне было тошно их слушать. Их слова с неоспоримой ясностью доказывали: во многом их влекло ко мне благодаря моей «детской» внешности. Не могу точно сказать, сколько у меня было мужчин, отчасти потому, что я их не считала, а отчасти потому, что мое взаимодействие с ними было похожим. От меня требовалось удовлетворить их всех, хотя процесс не доставлял мне никакого удовольствия.

Стоило мне решить, что хуже не бывает, и дно оказалось пробито. Эпштейн продал меня человеку, который насиловал меня более жестоко, чем все до него. Мы находились на острове Эпштейна, и мне приказали «позаботиться» о клиенте в пляжном домике. Мне сразу стало ясно, что человека, которого я в юридических документах называю «известным премьер-министром», не интересуют ласки. Он хотел насилия. Он душил меня, пока я не теряла сознание, и возбуждался, видя, как я боюсь за свою жизнь. Чудовищный премьер-министр смеялся, причиняя мне боль, и еще больше возбуждался, когда я умоляла его прекратить. Я вышла из пляжного домика, истекая кровью. У меня кровоточили рот, вагина и анус. Несколько дней мне было трудно дышать и глотать.

Со слезами умоляла я Эпштейна не посылать меня снова к тому премьер-министру. Я вставала перед ним на колени. Не знаю, боялся ли Эпштейн того человека или был его должником, но он ничего не обещал и лишь холодно заметил:

— Иногда будет и такое.

Сейчас я уже в курсе, как Эпштейн говорил друзьям: женщина — просто «система жизнеобеспечения для вагины». Тогда я этого не знала. Сейчас мне известно, что Эпштейн проводил следующее пугающее различие: «Я не сексуальный хищник; я „правонарушитель“. Есть разница между убийцей и человеком, который украл бублик».

Тогда я этого тоже не знала. Сейчас я понимаю, как мало он думал о девушках и женщинах, которых насиловал. Но долгое время я не могла, а может, не хотела этого понимать. Встреча со звероподобным премьер-министром и то, как Эпштейн его оправдывал, — все для меня изменили.

До нападения премьер-министра Эпштейн меня обманывал. Я думала, что влечение Эпштейна к девушкам с детской внешностью — своего рода болезнь, и намерения у него добрые, пусть и извращенные. После того случая у меня открылись глаза. После жестокости премьер-министра и равнодушной реакции Эпштейна на мой страх я вынуждена была признать, что Эпштейн хвалил меня просто для того, чтобы манипулировать мною, держать меня в подчинении. Эпштейн заботился только об Эпштейне.

Именно тогда я поняла, что опустилась на дно. Стало ясно: мне не выжить. Я видела лишь два возможных выхода: либо очередной зверь, которому меня продаст Эпштейн, меня убьет, либо я покончу с собой. Примерно через два месяца после моей встречи с премьер-министром Эпштейн, как часто бывало, приказал мне обслужить одного его влиятельного друга на борту самолета. Эпштейн сказал, в какое время мне надо быть в частном аэропорту Палм-Бич, и добавил, что я проведу в воздухе всего час. Поверив ему на слово, я попросила Тони и его друзей отвезти меня туда, а потом подождать моего возвращения. Я понятия не имела, с кем встречусь в тот день, когда поднималась по трапу в самолет. Потом я опустила голову и перешагнула порог.

— И снова здравствуй, — сказал премьер-министр, которого я боялась больше остальных.

Кровь ударила мне в голову; я едва могла дышать. «Убьет ли он меня на этот раз?» — гадала я, и у меня так закружилась голова, что показалось, я вот-вот потеряю сознание.

Пилот предусмотрительно закрыл дверь в кабину, и мы взлетели. Весь следующий час я была как на иголках и готовилась к смертельному удару. Однако вторая встреча с премьер-министром проходила более традиционно. Подобно тому, что требовалось другим мужчинам; его единственной целью была эякуляция. И все же тогда я провела самый долгий час в своей жизни, потому что все время ждала, когда премьер-министр снова начнет наносить мне раны и душить меня. Когда самолет коснулся земли, я вышла как в тумане и, пошатываясь, побрела к машине, в которой ждали Тони и его друзья.

Тогда я еще не знала, что вторая встреча с премьер-министром стала для меня началом конца. Мое поведение начало меняться. Однажды я увидела в моем любимом книжном магазине красивую молодую девушку, сразу поняла, что она во вкусе Эпштейна — и нарочно ушла, не взяв номер ее телефона. Во мне крепло новое ощущение свободы воли. Пусть саму себя я пока спасти не могла, по крайней мере, я пощадила девушку.

Позже, летом 2002 года, Максвелл и Эпштейн довели меня до предела. В тот день мы втроем плавали с маской и трубкой в мелких рифах вокруг острова Эпштейна. Когда мы сохли на палубе, я заметила, как переглянулись Эпштейн и Максвелл. Потом он подсел ко мне и положил руку на спину, продемонстрировав редкую для него нежность.

— Надеюсь, ты знаешь, как я ценю тебя за то, что ты приняла мой образ жизни, — начал он. Максвелл тоже придвинулась ко мне. — За последние несколько месяцев ты продемонстрировала такую преданность, которую трудно найти. Друзья, которым я тебя представил, согласны: ты восхитительная молодая женщина.

Он перевел дыхание, а я гадала, куда он клонит. Потом он выпалил:

— Дженна, я хочу, чтобы ты родила нашего ребенка.

Хотя я слышала, как он гипотетически рассуждает о том, чтобы осеменить человеческую расу своим ДНК, его предложение меня потрясло. Помню, я старалась не сдерживаться, когда Максвелл принялась излагать финансовые подробности.

— Тебе в помощь будут круглосуточные няни, — сказала она странно высоким, чирикающим голосом. — Джеффри купит тебе особняк в Палм-Бич или Нью-Йорке — где захочешь! — и у тебя будет щедрое содержание.

Если мне не изменяет память, она назвала астрономическую сумму — 200 тысяч долларов в месяц. Но затем шли условия: как современная служанка, я должна буду подписать отказ от всех юридических прав на ребенка в пользу Эпштейна и Максвелл. Мне придется вместе с ребенком ездить туда, куда захочет Эпштейн, и когда он этого захочет. Я должна буду письменно подтвердить, что мы с Эпштейном не пара и если «расстанемся», ребенок останется у него. Максвелл излагала все так, словно разрыв наших отношений с Эпштейном станет расставанием по взаимному согласию. Мне стало смешно. Все знали, что именно Эпштейн заканчивал отношения с молодыми девушками. Наоборот не было ни разу.

Вплоть до того дня мысль о детях была для меня далекой мечтой. Я иногда и сама чувствовала себя ребенком, поэтому мне трудно было представить себя в роли матери. Если же вспомнить, что говорил мне врач год назад, я даже не была уверена, что снова смогу забеременеть, не говоря уже о том, чтобы родить доношенного ребенка.

Тем не менее все в наглой просьбе Эпштейна и Максвелл казалось неправильным. Мне совершенно не хотелось рожать ребенка для них. А если ребенок окажется девочкой? Может, Эпштейн и Максвелл рассчитывали, что я буду растить эту девочку, пока она не достигнет пубертата, а потом передам ее им на поругание?! В таком я участвовать не хотела. Я выполняла все, что требовали от меня Эпштейн и Максвелл; желая угодить им, я забывала о собственных чувствах. Но их последнее предложение подразумевало опасность для другого человека, беспомощного ребенка. Я поняла: это слишком.

Сейчас мне грустно, потому что мне оказалось легче отстаивать права еще не зачатого ребенка, чем свои. Я просто сразу поняла, что не могу согласиться на предложение Эпштейна и Максвелл. С другой стороны, я не могла и ответить им «нет». Это было слишком опасно. Впервые за два с лишним года я начала активно думать о побеге. Я тянула время, притворяясь, будто размышляю над их предложением. Через несколько дней я придумала по крайней мере часть плана. Я сказала: да, я рожу им ребенка, но сначала надеюсь, что они выполнят обещание, которым поманили меня в день нашего знакомства. Помогут ли они мне получить официальный диплом массажистки? Я вежливо попросила их все обдумать.

Я получила ответ незадолго до своего девятнадцатого дня рождения. Мы снова находились на острове Эпштейна, когда он поманил меня и усадил к себе на колени.

— Во-первых, с днем рождения, — сказал он, приблизив ко мне лицо. — Мы знаем, как ты усердно работала, и согласились, что ты заслуживаешь чего-то особенного. Поэтому мы посылаем тебя в Таиланд. — Должно быть, на моем лице отразилось замешательство — я думала, если Эпштейн согласится отдать меня на курсы массажа, это будет где-нибудь ближе к дому. Но Эпштейн сказал, что Максвелл нашла школу в Чиангмае, в северной части Таиланда, где можно получить диплом специалиста по тайскому массажу всего за восемь недель. Я начала благодарить его, но оказалось, что он еще не закончил.

— Только еще одно, — сказал Эпштейн. — Раз окажешься в Чиангмае, ты должна познакомиться с одной конкретной девушкой. — Он назвал ее имя — судя по всему, девушка была тайкой — и сказал: если мне покажется, что она соответствует его критериям, я должна буду привезти ее с собой в Соединенные Штаты.

«Значит, даже находясь далеко, я все равно должна кого-то вербовать?» — возмутилась я про себя. Вместе с тем я понимала: возможно, мне выпал единственный шанс бежать, и я буду дурой, если им не воспользуюсь. Поэтому я улыбнулась и тепло обняла его. Важно было убедить Эпштейна и Максвелл в том, что я на их стороне.

За несколько недель Максвелл все устроила. Меня записали в «Международную школу массажа», которая считалась одним из лучших центров для изучения северного тайского массажа. Максвелл купила мне билет на самолет и забронировала номер в четырехзвездочном отеле «Дусит Ройял Принцесс». Эпштейн заранее оплатил счет.

Перед отъездом я отправилась домой во Флориду, чтобы собрать вещи и попрощаться. К тому времени мы с Тони переехали к его родителям, поэтому большую часть времени я проводила там, пытаясь решить, что отдать на хранение, а что попробовать взять с собой. Хотя я не знала, что ждет меня в будущем, сочла за лучше взять с собой все, без чего будет трудно обойтись. Кроме того, я навестила родителей. Проводить меня приехали брат Дэнни с молодой женой Ланетт. Помню, я отвела в сторону Скайди, которому тогда было четырнадцать, и сказала: «Я всегда буду рядом с тобой». В те несколько дней я притворялась обычной девушкой, которая готовится к экзотическому отпуску, а не узницей, замышляющей побег.

В середине сентября 2002 года Эпштейн и Максвелл устроили мой переезд в Нью-Йорк; оттуда я полетела в Таиланд одна. Утром, когда самолет вылетал из Майами в Нью-Йорк, я попрощалась с моей собакой Мэри-Джейн. Потом мы с Тони погрузили мои многочисленные чемоданы в пикап «додж». Я всегда медленно собиралась, но в тот раз превзошла себя. Я взяла с собой все памятные вещи и важные для меня фотографии. Мы вынесли мои многочисленные вещи из пикапа, которым я позволила Тони пользоваться, пока меня не будет, и он помог мне дотащить все до стойки регистрации. Наконец, после того как зарегистрировали багаж, мы направились к стойке безопасности. Тогда я сломалась и разрыдалась. Тони ничего не понимал. Ведь я уезжаю всего на несколько недель… Так бывало и раньше. Отчего я вдруг так расчувствовалась? Я ничего не могла объяснить даже самой себе, но чутье подсказывало, что назад я уже не вернусь. Я обняла Тони крепче обычного и сказала, что буду по нему скучать.

— Позаботься о щенке, — сказала я, как всегда, когда улетала куда-то с Эпштейном. Тони обещал заботиться, я в последний раз поцеловала его и ушла.

Следующие несколько дней на Манхэттене я по поручению Эпштейна и Максвелл натаскивала новую «ассистентку» Эпштейна, чешскую красавицу по имени Надя Марцинкова, которая, по его словам, будет замещать меня в мое отсутствие.

Марцинкова была года на три моложе меня — ей было столько же, сколько мне, когда я познакомилась с Эпштейном, — и он требовал, чтобы мы с ней «массировали» его вместе, совсем как мы с Максвелл в 2000 году.

— Делай как Дженна, — учил Эпштейн Надю на первом сеансе.

Я видела, каким голодным взглядом он смотрел на нее тогда, и во мне что-то всколыхнулось. Все, чем я убаюкивала себя, уверяя, что нужна ему, что стала для него единственной и неповторимой и только я могу заботиться о нем, — все оказалось блефом. Я хотела сбежать от Эпштейна, но мне стало больно, когда я поняла, как легко меня заменить.

21 сентября Эпштейн и Максвелл уезжали из Нью-Йорка в долгое путешествие по Африке. Марцинкова летела с ними на «Боинге–727», как и несколько высокопоставленных гостей: актеры Крис Такер и Кевин Спейси, не говоря уже о шести агентах Секретной службы США (Клинтон назвал ту поездку «гуманитарной миссией», которая включала остановки, связанные с работой его фонда). До отъезда Максвелл позвала меня для серьезного разговора. Она напомнила: как только я приземлюсь в Чиангмае, должна сразу же отыскать девушку, которая интересует Эпштейна. Максвелл хотела, чтобы я регулярно держала ее в курсе, как продвигаются мои дела с ней. Она вручила мне мои проездные документы, в том числе листок с адресами отделений «Вестерн Юнион», куда она будет переводить мне деньги. Конверт, в котором все это лежало, по-прежнему у меня. Снаружи Максвелл написала имя тайской девушки и два номера телефона: свой мобильный и номер Джоджо, нью-йоркского дворецкого Эпштейна. «ЗВОНИ МИЗ МАКСВЕЛЛ!» — приписала она прописными буквами.

— До встречи через два месяца, — сказал Эпштейн перед тем, как они с Максвелл уехали.

Я кивнула, и, когда за ними закрылась дверь, почувствовала смесь эйфории и напряжения. Такая свобода — редкость для девушек, вращавшихся на орбите Эпштейна. Ну а я чувствовала себя в ловушке с семилетнего возраста. Бежать. Выжить. Бежать. Выжить. В таком ритме я жила еще до знакомства с Джеффри и Гислейн. И вот прошло два с лишним года; я готовилась вырваться из золотой клетки, которую они для меня соорудили. Нужно было постараться сделать так, чтобы они не посадили меня в нее снова.

Через шесть дней я села на коммерческий рейс в Бангкок, пристегнула ремень и закрыла глаза. Всем известно, что именно Эпштейн бросал своих девочек, — наоборот никогда не бывало. Это я тоже знала. Но все случается в первый раз.