Во второй раз я встретилась с принцем Эндрю примерно через месяц, в нью-йоркском особняке Эпштейна. К тому времени я уже неплохо там освоилась. Его кричащий декор как будто призван был устрашать: черная лакированная мебель, кроваво-красные ковры, огромное чучело тигра и изготовленные на заказ шахматы, в которых фигуры были в виде едва одетых женщин. Правда, для меня самым тревожащим предметом интерьера была потайная задняя лестница с перилами, украшенными резными глазными яблоками, которые смотрели на меня, когда я, поднимаясь или спускаясь, хваталась за них. Они словно давали понять: «Мы всегда следим за тобой».

В тот вечер — скорее всего, это было в апреле 2001 года — Эпштейн встретил принца Эндрю и привел его в гостиную, где сидели мы с Максвелл. Вскоре пришла еще одна их жертва, Джоанна Сьоберг. Как всегда, в обществе принца Максвелл флиртовала напропалую. Она велела Сьоберг пойти с ней в гардеробную, откуда принесла марионетку с ярлычком, на котором было написано: «Принц Эндрю». Затем Максвелл объявила принцу, что купила ему шуточный подарок, марионетку, очень похожую на него. Она подчеркнуто театрально подарила ему марионетку, а потом предложила, чтобы мы с ней сфотографировались. Принц и я сели рядом на диван, и Максвелл посадила куклу мне на колени, положив одну ее руку мне на грудь. Потом она посадила Сьоберг на колени к принцу, и принц положил руку на грудь Сьоберг. Символику невозможно было не заметить. Мы с Джоанной были марионетками Максвелл и Эпштейна, а они дергали за веревочки. Позже меня отправили в спальню, где мы с принцем во второй раз занимались сексом.

Несмотря на то что послушно исполняла все их приказы, насколько помню, именно в тот период я начала, пусть и слабо, сопротивляться. Как-то ночью на Карибских островах мы с Эпштейном были на яхте и пошли на Сент-Томас за Сарой Келлен. Было тепло, мрак стоял кромешный, если не считать крошечных мерцающих огоньков. Обстановка была бы умиротворяющей, если бы Келлен, как только мы отправились на Литл-Сент-Джеймс, не потребовала включить оглушительную музыку на проигрывателе компакт-дисков. Она нашла песню, которую искала, — «Smooth» в исполнении Сантаны и Роба Томаса — и начала зазывно танцевать возле Эпштейна.

— Пошли! Потанцуй со мной! — велела она мне, стаскивая меня с капитанского кресла, в котором я сидела.

Меня так и подмывало столкнуть ее за борт. Мне не хотелось танцевать для Эпштейна. Мне не хотелось, чтобы Келлен мне приказывала. С лета 2000 года, когда я познакомилась с Эпштейном, во мне копился гнев. Хватит! Слова песни, которая мне когда-то нравилась, наполняли меня гневом: «Если ты скажешь, что эта жизнь недостаточно хороша… я изменю свою жизнь, чтобы она лучше подходила к твоему настроению».

Я все же начала танцевать, потому что поняла: Эпштейн хочет, чтобы я танцевала, и мне не следовало навлекать на себя его гнев своим неповиновением. Но внутри у меня все кипело. Днем и ночью вся моя жизнь вращалась вокруг его желаний и потребностей. Со мной по-прежнему не считались. Я попала в ловушку. И все же что-то во власти Эпштейна надо мной делало меня покорной и податливой.

В мае 2001 года Эпштейн, Максвелл и я полетели на Французскую Ривьеру, чтобы присутствовать на тридцать первом дне рождения модели Наоми Кэмпбелл. Праздник устроили на яхте. В ту ночь на мне был тот же костюм, в котором я впервые встретилась с принцем Эндрю, — переливчатые джинсы, расшитые лошадьми, и розовый топик в обтяжку. Весь вечер на переполненной гостями яхте в Сен-Тропе я чувствовала себя безбилетной пассажиркой. Героиня вечера не обращала на меня никакого внимания, а ее спутник, беловолосый Флавио Бриаторе, итальянский бизнесмен и мошенник, по возрасту мог бы быть моим дедушкой. Понимая, что я на десять — двадцать лет моложе всех остальных, я опускала глаза в пол и старалась слиться с окружением.

Кажется, именно после той вечеринки один приятель Эпштейна — назову его «миллиардер номер два» — поехал с нами назад в «Усадьбу Сен-Тропе», пятизвездочный особняк, превращенный в отель и окруженный четырьмя фермами в прованском стиле, где мы все остановились. По пути Эпштейн дал понять: он хочет, чтобы я «сделала массаж» этому пятидесятилетнему незнакомцу с редеющими каштановыми волосами. Поэтому, когда мы приехали, я проводила его в домик. Надеясь, что мне удастся отделаться простым массажем, заговорила своим самым профессиональным «лечебным» голосом, велела ему раздеться и укрыться полотенцем. Но Эпштейн, должно быть, просветил его насчет того, какие услуги я оказываю, потому что «миллиардер номер два» проигнорировал мои распоряжения и начал раздевать меня.

— Ты не сможешь делать массаж в таком наряде, конфетка, — приговаривал он.

После секса он предложил платить мне втрое больше, чем Эпштейн, если я перейду «работать» на него. Я вежливо отказала и распрощалась, а затем вернулась в комнату Эпштейна, как он мне велел. Когда я рассказала о предложении «миллиардера номер два», Эпштейн изумился.

— Он предложил тебе неплохие деньги. Как ты могла отказаться? — удивленно спросил он.

Я ответила вопросом на вопрос:

— Кто станет заботиться о тебе, если я уйду?

Никогда не забуду, как он смотрел на меня в ту ночь. Мне хотелось верить, что он меня обожает. Но он обожал мою верность ему. А я так погрузилась в роль заботливой сиделки, что внушала себе, будто он тоже хранит мне верность.

Теперь я понимаю, что это была фантазия, однако ее Эпштейн поощрял. Например, он всегда охотно давал мне советы в связи с моими бурными отношениями с Тони. Он уверял, что Тони недостаточно хорош для меня. Однажды после драки с Тони я делала Эпштейну массаж, когда он приподнял голову и заметил:

— Знаешь, не очень хорошо делать массаж, когда ты злишься. Слишком много отрицательной энергии.

Я замялась, стараясь понять, что он имеет в виду. Он делает мне выговор или ему любопытна причина моего огорчения? Не уверенная ни в чем, я, расплакавшись, призналась, что Тони в очередной раз мне изменил. Эпштейн помолчал, и я какое-то время думала, что он собирается меня утешить. Но он рассмеялся.

— Ты не можешь его за это упрекать, — сухо заявил он. — Он поступает так же, как все парни на свете.

Должно быть, у меня сделался подавленный вид, потому что он продолжал говорить и перешел на менторский тон, который часто использовал со мной.

— Я на твоей стороне, поэтому сейчас уберегу тебя от горя, дав единственный совет, — сказал он. — Никогда не ожидай верности от мужчин, и никогда не будешь разочарована. Просто мужчины так устроены генетически. — Потом он снова опустил голову на подушку, и остаток сеанса прошел в еще более подавленном моем настроении. Вот вам типичный Эпштейн: ему нравилось заявлять, что он меня «просвещает», делает меня лучше, обучая меня житейским премудростям.

Точно не помню, когда я занималась сексом с принцем Эндрю в третий раз, зато помню место: остров Литл-Сент-Джеймс. А еще я помню, что в тот раз мы были не вдвоем; там была оргия. «Мне было около восемнадцати, — говорила я в 2015 году, давая показания под присягой. — Эпштейн, Энди, приблизительно еще восемь молодых девушек и я занимались сексом вместе. Всем остальным девушкам на вид было меньше восемнадцати, и они почти не говорили по-английски. Эпштейн смеялся: с ними невозможно по-настоящему общаться, но зато легче всего поладить».

После меня письменные показания дал пилот Дэвид Роджерс. Их приобщили к делу. Он сказал, что кодовое обозначение («ПЭ»), которое фигурирует в его бортжурнале 4 июня 2001 года, относится к принцу Эндрю. По его словам, в тот день Эпштейн, принц, еще одна женщина и я прилетели с острова Сент-Томас в Палм-Бич. Скорее всего, оргия, которую я помню, состоялась за несколько дней до полета; значит, мне тогда было еще семнадцать лет. Точную дату я уже не вспомню. Зато точно знаю со слов самого Эпштейна, что других девушек, которые принимали участие в оргии, ему поставил Брюнель, французский модельный агент, который также тогда присутствовал.

Через четыре дня после Дня независимости, 8 июля 2001 года, Эпштейн, Максвелл, Тейлер, еще несколько человек и я вылетели из Палм-Бич в аэропорт Тетерборо в окрестностях Нью-Йорка. Я плохо себя чувствовала. Целых три недели у меня шли нерегулярные кровотечения, но я старалась не обращать на них внимания. После возвращения в Нью-Йорк у меня появились боли внизу живота. Я легла подремать и, наверное, заснула; мне показалось, что прошло совсем мало времени, но я очнулась в луже крови. Острые волны боли прокатывались по телу, когда я подползла к интеркому и закричала, что мне нужна помощь. Помню, что Джоджо, дворецкий в манхэттенском особняке, проявил особую чуткость; он помог мне спуститься по лестнице, а Эпштейн и Максвелл вызвали машину, на которой меня отвезли в нью-йоркскую Пресвитерианскую больницу. Когда мы приехали в приемное отделение, Эпштейн взял инициативу в свои руки. Он солгал, что я родилась в 1982 году (хотя на самом деле я родилась в 1983-м), поэтому выходило, что мне восемнадцать. Меня перевели в палату и дали какое-то обезболивающее. После этого я почти ничего не помнила. Врач о чем-то меня спрашивал; когда я описала колющую боль, он спросил, нет ли у меня поликистоза яичников, который может давать болезненные ощущения, когда киста лопается. Смутно помню, как мне привязывали ноги, помню белые одноразовые больничные рубахи и яркий свет. Эпштейн находился со мной в смотровом кабинете; до того, как врач вышел, чтобы что-то записать, Эпштейн его перехватил. Они тихо о чем-то переговорили на пороге; оба выглядели очень серьезно. Потом Эпштейн услал врача. Я догадывалась, что они заключили джентльменское соглашение: судя по всему, врач не стал разглашать подробностей того, что происходило между мужчиной среднего возраста и его юной знакомой.

Ко мне приходили еще много врачей; подробности я старалась стереть из памяти. После того как Эпштейн и его дружки пользовались моим телом, оно часто страдало. Подобно тому, как в детстве, когда меня часто осматривали из-за инфекций мочевыводящих путей, в больнице мне показалось, будто разум снова отключается, защищая меня. Кроме того, меня накачивали сильными снотворными. Из-за этого я не могла точно понять, что произошло. К тому же врачи из Пресвитерианской больницы больше говорили с Эпштейном, чем со мной.

Только через несколько дней, когда меня выписали и Джоджо отвез нас назад на Семьдесят пятую улицу, события начали складываться у меня в голове. Я обнаружила у себя на животе крошечный прокол возле пупка; одна из девушек, которые находились в доме, сказала, что это похоже на лапароскопическую операцию при внематочной беременности. Эпштейн уверял, что у меня был выкидыш, но симптомы при выкидыше бывают совершенно другими. Мне удалось посмотреть записи в своей истории болезни; слова «выкидыш» я не нашла. Врачи отмечали сильные спазмы и потерю веса («7 фунтов за последний месяц»). Кроме того, там было записано, якобы с моих слов, что я на протяжении двух лет занимаюсь сексом только с одним партнером. Там не отмечено и половины того, что я перенесла. Одно я помню четко: в какой-то момент врач сказал, что, возможно, у меня не будет детей.

Я уже говорила, что Эпштейн никогда не надевал презерватив. Так же поступали другие мужчины, которым Эпштейн и Максвелл меня продавали. Я заставляла Тони надевать презерватив, по настоянию Эпштейна, а сама принимала противозачаточные пилюли. Но, должно быть, я пропустила день.

После больницы мне предстояло смириться с тем, что я забеременела и потеряла плод, даже не зная, что произошло. От этого я внутри словно онемела. Но времени горевать не было. В мире Максвелл и Эпштейна вечеринки никогда не прекращались.

За прошедшие годы врачи и целители, с которыми я консультировалась, предполагали, что мое тело, вынесшее столько сексуальных травм, начало в некотором смысле восставать. Эта мысль кажется мне логичной, тем более что примерно в то время Эпштейн стал практиковать со мной все новые способы насилия. Он заинтересовался садомазохизмом, и ему было все равно, знают об этом или нет. Когда в особняк приезжала репортер журнала «Вэнити фэйр», Эпштейн оставил на своем письменном столе экземпляр книги маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели». Но Эпштейн не просто читал о таких практиках. Он начал экспериментировать с хлыстами, наручниками и другими орудиями пыток. В то время, насколько мне известно, я была единственной из его девушек, которую он подвергал такому жестокому обращению. Раз за разом он воплощал со мной разные фантазии, где я была жертвой. Мне затыкали рот кляпом и часто связывали по рукам и ногам. Эпштейну нравилось надевать мне на шею черный кожаный воротник с шипами; он переходил на спину и соединялся с цепью, которая туго сковывала вместе мои руки и ноги. Искривление позвоночника, возникавшее из-за этого устройства, причиняло столько боли, что я молилась, желая потерять сознание. Когда я все же теряла сознание, а потом приходила в себя, меня ждали новые мучения.

Посреди всего этого Эпштейн купил мне билет на бродвейскую пьесу «Призрак оперы». Раньше я еще ни разу не была в театре; меня потряс не только сам спектакль, но и сходство Призрака с самим Эпштейном. Блестящий ученый, маг, архитектор, изобретатель и композитор, Призрак родился с изуродованным лицом. Никогда не забуду сцену, когда он заставляет молодую похищенную им девушку надеть свадебное платье. Девушка объясняет: она боится не его физической внешности, а скорее внутренней сущности. Даже сегодня, когда я слышу «Think of Me» Эндрю Ллойда Уэббера, я думаю об Эпштейне, извращенном чудовище, который, по сути, похитил меня. Представляя воображаемое будущее, когда его пленница освободится, Призрак поет: «Давным-давно, казалось, это было так давно, / Как молоды мы были и невинны, / Возможно, она не помнит меня, но я помню ее».

Я спустилась на более глубокий уровень ада.

Ближе к осени мир сошел с ума. 11 сентября террористы совершили нападение на башни Всемирного торгового центра; все американцы были потрясены до глубины души. Но еще до того я начала распадаться на части.

Заболела моя бабушка Шелли, и, хотя в конце августа, перед самой ее смертью, мне удалось повидаться с ней во Флориде, я чувствовала себя виноватой из-за того, что мои обязанности у Эпштейна мешали мне по-настоящему быть с ней рядом. В октябре Максвелл прилетела в Нью-Йорк, чтобы устроить вечеринку в честь принца Эндрю, который впервые после 11 сентября посетил Соединенные Штаты. Помню, что мы с Эпштейном оставались в Палм-Бич. Именно тогда он отвел меня в сторону и сказал: он заметил, какая я стала напряженная. Под глазами у меня залегли темные круги, ребра выпирали из-под кожи. Я объяснила, что плохо сплю и дополнительный прием противотревожных препаратов мало помогает. Эпштейн поморщился от отвращения; он сказал, что я слишком злоупотребляю лекарствами, это неприемлемо. Он всегда требовал, чтобы его постоянные девушки были веселы и изображали, будто сгорают от желания к нему. Я же ходила с потухшими глазами и была вялой.

— Ты уже не та, что прежде, — холодно констатировал Эпштейн. — Тебе нужно очиститься.

Я не спорила. Он сказал, что отправляется в поездку.

— Я позвоню тебе в следующий раз, когда приеду, — сказал он и отправил меня домой.

Вначале я почувствовала только облегчение. Вот мой шанс на новую жизнь, и я старалась так к этому и относиться. На деньги, которые заплатил мне Эпштейн, я купила машину, подержанный пикап «додж-дакота» с мощной стереосистемой. Впервые я получила возможность самостоятельно ездить. Машина оказалась кстати, потому что мне нужно было зарабатывать на жизнь: Эпштейн перестал оплачивать мои счета.

Какое-то время я работала в ветеринарной лечебнице, помня свою детскую мечту выучиться на ветеринара. Но я была в ужасном состоянии. Опаздывала на работу и выдумывала оправдания. Меня уволили. Присмирев, я устроилась официанткой; хотя в своем первом ресторане продержалась недолго, благодаря полученному там опыту мне потом легче было найти другую работу. Я все чаще чувствовала себя прежней Дженной. В то же время меня по-прежнему грызло сознание собственной никчемности. Несмотря на все перенесенные ужасы, похвалы Эпштейна очень долго служили для меня главным источником самооценки. Хотя мне нужен был тот перерыв, какой он мне дал, было стыдно из-за того, что я так низко пала в его глазах.

Мы с Тони поклялись, что вернемся в школу. Записались на программу, очень удачно названную «Хартией выживших». Она была рассчитана на учеников старшего возраста, которые хотели получить школьный аттестат зрелости. Я надеялась, что общая цель поможет нам с Тони наладить хрупкие отношения. Но, если когда-то такое и было возможно, вскоре оказалось, что поезд уже ушел. Тони не раз попадался на кражах. Он тащил все подряд — от DVD-дисков до грузовика его брата. Однажды я вышвырнула его, но через несколько недель пустила назад. Мы старались поддерживать друг друга и справиться с нашими худшими порывами. Но оба все больше разрушались.

В ноябре 2001 года вынесли приговор моему прежнему мучителю Рону Эппингеру. Его признали виновным в «незаконном ввозе иммигрантов» в Соединенные Штаты с целью проституции. Его приговорили к 21 месяцу в тюрьме, 6 тысячам долларов штрафа и конфискации яхты и лимузина, на которых он возил своих «девочек по вызову». По-моему, Эппингер легко отделался. Я, конечно, совсем не удивилась. Прошло меньше трех лет с тех пор, как он подобрал меня на улице и посадил в лимузин, но мне казалось, что прошла целая вечность. И все, что творил со мной Эпштейн, лишь подтверждало: есть привилегированные мужчины, для которых как будто не существует законов, какие бы отвратительные поступки они ни совершали.

В тот период Эпштейн был очень занят. Позже бортовые журналы покажут, что он и Сара Келлен летали в Огайо, чтобы присутствовать на похоронах Беллы, матери Лесли Векснера. Но, хотя в то время я не знала о той поездке, одно мне стало ясно: наивность позволяла мне верить утверждениям Эпштейна, что я у него «номер один». Учитывая, как резко Эпштейн меня прогнал и с тех пор не пытался со мной связаться, стало ясно: он прекрасно обходится без меня. Как ни странно, мне было больно.

Шло время, и горечь отверженности сменилась робким оптимизмом. Да, я больше не летала на самолетах Эпштейна. Я целыми днями работала официанткой за пять долларов в час (плюс чаевые) в ресторане T.G.I. Friday's. И я нормально себя чувствовала. Хотя поняла, что не была незаменимой, я искала способы найти собственную ценность за пределами мира Эпштейна. Мой старший брат Дэнни собирался жениться на замечательной женщине по имени Ланетт, и я радовалась, что смогу посетить их свадьбу. Если бы я по-прежнему обязана была являться днем и ночью по вызову Эпштейна и Максвелл, я бы никак не могла гарантировать свое там присутствие. После T.G.L Friday's я недолго работала в ресторане «Маннино», потом устроилась на полную ставку в «Придорожный гриль». Мне нравились мои коллеги; благодаря моей способности предугадывать желания клиентов я получала щедрые чаевые.

Потом, однажды ночью, после смены в марте 2002 года, Тони — который взял на время мой пикап «додж» — приехал за мной в «Придорожный гриль». Сидя за стойкой и ожидая меня, он заметил кувшин с чаевыми, которые официанты собирали за смену. Когда никто не видел, он взял оттуда деньги. Я понятия об этом не имела. Я сдала смену, и мы поехали домой.

На следующий день позвонил мой босс и обвинил меня в воровстве. Я сказала, что ни в чем не виновата, но сердце у меня упало: было ясно, кто украл деньги. Я умоляла босса вычесть недостающее из моей следующей зарплаты. Босс отказал; на следующий день я пришла на работу и вернула украденное. И все же он сообщил, что я уволена, а он вызвал полицию. Я боялась, что меня арестуют.

Именно тогда мне позвонил Эпштейн, чтобы проверить, как я. Он необычайно точно выбрал время; мне показалось, что он в самом деле всесилен.

— Приезжай на обед, — велел он. — Я хочу тебя видеть.

Когда я приехала, он оглядел меня с ног до головы, стараясь понять, по-прежнему ли я сижу на препаратах. И только убедившись, что это не так, спросил, как у меня дела. Я разрыдалась. Рассказала, что Тони украл деньги из кувшина с чаевыми и из-за этого меня уволили. Что, если полиция арестует нас обоих?

Эпштейн никогда не одобрял Тони, но сказал, что без труда уговорит полицейских отстать от нас обоих. У него, правда, есть одно условие: я должна вернуться на Эль-Брилло-Уэй.

У меня не было работы. Мой парень меня подставил. Поэтому, когда Эпштейн повел меня в массажную комнату, я пошла за ним. Только и всего. Я снова очутилась в его власти.