Я сказала, что Эпштейн как будто стал больше мне доверять. Теперь он начал требовать, чтобы я чаще путешествовала с ним наедине, без Максвелл или кого-либо другого. В феврале 2001 года мы полетели на ранчо «Зорро», где оседлали двух лошадей и несколько часов катались вместе. Я по-прежнему обслуживала его сексуально, но обстановка той поездки была почти семейной. Кажется, именно там Эпштейн пытался учить меня водить машину с механической коробкой передач (я сказала «пытался», потому что скрежет, когда я нажимала и бросала сцепление, приводил его в ужас. Он не мог дождаться, когда выйдет из машины).

Из Нью-Мексико мы полетели в Кармел-бай-зе-Си в Калифорнии, где Эпштейн проводил совещания. В отеле на берегу моря мы снимали соседние номера, как бывало почти всегда. Тогда я этого не знала, но потом поняла: Эпштейн приехал ради «ужина миллиардеров», который устраивал Джон Брокман, и он совпадал с ежегодной конференцией TED в Монтерее. Брокман, которого в интернет-издании Slate однажды назвали «литературным суперагентом, который как будто представлял всех ученых, когда-либо написавших бестселлеры», стал для Эпштейна кем-то вроде посредника; он знакомил его с учеными, которые проводили интересовавшие Эпштейна исследования. Эпштейн, в свою очередь, жертвовал деньги на многие из таких исследований и на некоммерческий фонд Брокмана, The Edge Group, чьей официальной целью было (и остается) «добираться до границ мирового знания, отыскивать самые сложные и утонченные умы, собирать их в одном месте и побуждать их задавать друг другу вопросы, которые они задают сами себе». Эпштейн регулярно посещал «ужины миллиардеров» Брокмана при TED; он был на короткой ноге с ведущими учеными, писателями, представителями мира технологий и шоу-бизнеса.

Во время конференции 2001 года, пока Эпштейн был занят, я бродила по Кармел-бай-зе-Си, живописной деревушке в европейском стиле. Главная улица как будто вышла из сказки: домики с изогнутыми крышами и асимметричными каменными трубами. В одном магазине я познакомилась с красивой блондинкой с южным выговором; по виду ей можно было дать лет семнадцать-восемнадцать. Она сказала, что отправилась в путешествие с лучшей подругой, которая сейчас спит с похмелья. Мы выпивали, болтали, и я никак не могла решить, стоит ли предложить ей познакомиться с Эпштейном. Я все же рассказала ей об Эпштейне и объяснила, что ему нужно. Новая знакомая ничуть не оскорбилась и призналась, что деньги ей пригодятся. Я не задумывалась о последствиях, с которыми она столкнется, если примет мое приглашение; я просто попросила ее вечером прийти к нам в отель и сказала, в какую дверь постучать. В назначенное время она вошла в мой номер; я наполнила для нее ванну и попросила подождать там. Когда Эпштейн вернулся, я отвела его в свою ванную и показала «большой сюрприз». Увидев в ванне блондинку, он посмотрел на меня с такой благодарностью, что сразу стало ясно: я все сделала хорошо. А тогда его одобрение значило для меня куда больше, чем чувства едва знакомой девушки.

Хотя я понимала, что поступаю отвратительно, я сосредоточилась только на том, чтобы удовлетворять потребности Эпштейна. У той девушки до конца жизни останутся ужасные воспоминания о той ночи, и это на моей совести.

На следующий день мы с Эпштейном на его самолете улетели в Лос-Анджелес. На том отрезке маршрута с нами летел мультипликатор, аниматор и создатель «Симпсонов» Мэтью Гронинг[3]. Точно не знаю, как они познакомились, хотя Гронинг тоже иногда бывал на приемах у Брокмана. Помню только, что Эпштейн просил меня помассировать Гронингу ступни. Они были мозолистыми, потными и в целом находились в ужасном состоянии. Как обычно, я подчинилась, борясь с отвращением и напоминая себе, что познакомилась с гением, который придумал дисфункциональную семью: Гомера, Мардж, Барта, Лизу и Мэгги Симпсонов. Они помогали мне выживать в моей собственной семье. До того как мы приземлились, Гронинг любезно нарисовал мне два наброска, которые я попросила его подписать для моего младшего брата и отца. У меня никогда не было сексуальных отношений с Гронингом. Но через какое-то время Эпштейн заставит меня заняться сексом по крайней мере еще с двумя людьми из круга Брокмана.

В Лос-Анджелесе в тот вечер мы остановились у женщины, которую Эпштейн назвал бывшей подружкой (по-моему, это означало «бывшая жертва абьюза»). Высокая блондинка жила в квартире, за которую, по словам Эпштейна, платил он. Квартира находилась рядом с пляжем в Малибу. На следующий день мы с Эпштейном пошли завтракать, и он сказал, что к нам присоединится еще одна молодая женщина, которую он нанял, когда она была подростком. Я знаю, как эту женщину зовут, но из уважения к ее личной жизни не стану называть здесь ее имя. Тогда ей было двадцать с небольшим; она работала в Калифорнии. Эпштейн намекал, что он помог ей с карьерой (возможно, он соврал). Поэтому, когда Эпштейн находился в городе, она чувствовала себя обязанной приходить по первому его зову. В тот день Эпштейну очень хотелось нас познакомить. Мы вернулись в Малибу, где он сказал хозяйке квартиры, что нам нужно воспользоваться ее спальней. Когда мы втроем очутились за закрытыми дверьми, он режиссировал сцену, а я и та молодая женщина ему подыгрывали. Он говорил, как нам трогать друг друга и его; каждая из нас послушно исполняла свою роль. Мы были очень разными — и внешне, и по происхождению, — но Эпштейн заставил нас стать одинаковыми: подчиненными, покорными жертвами его домогательств.

Не знаю, как можно сочетать ту отвратительную сцену с репутацией опытного и мудрого человека, каким Эпштейну хотелось себя видеть. Он развешивал на стенах свои фотографии с далай-ламой, папой римским, с членами британской королевской семьи. На снимках в его доме в Палм-Бич Эпштейн позировал в зале заседаний Белого дома. Он приглашал к ужину бывшего президента Билла Клинтона (в тот вечер за столом была и я). В другой раз за его столом сидели Ал и Типпер Горы (я тоже там присутствовала). Не один раз я находилась на острове Литл-Сент-Джеймс, когда Эпштейн принимал своего друга Лесли Векснера, миллиардера и основателя холдинга L Brands, которому принадлежали Victoria's Secret и Abercrombie & Fitch. Эпштейн часто обманывал девушек, утверждая, что он «ищет таланты» для Victoria's Secret. Эпштейн в какое-то время управлял частью денег Векснера, а Векснер раньше владел роскошным манхэттенским особняком Эпштейна, который он после каких-то расчетов продал Эпштейну за один доллар. Я встречалась со всеми этими людьми, потому что вращалась на орбите Эпштейна. Можете ли вы простить меня за желание ощущать, будто часть их власти и значимости могла перейти на меня? Если человек с такими связями, как Эпштейн, считал, что у меня задатки особенного человека, как он часто говорил, мне хотелось верить, что он прав.

Иногда после того, как Эпштейн сдавал меня в аренду какой-нибудь известной личности, он награждал меня поездкой на ранчо «Зорро». Он знал, как я люблю ездить верхом. Кроме того, наверное, понимал: ранчо находится так далеко от всего, что я никак не смогла бы бежать оттуда, даже если бы попыталась. Во время таких поездок я ночевала в одном из домиков «городка Эпштейна», так как мысль о том, чтобы в одиночку бродить по грандиозному «замку», меня пугала. Каждое утро я рано вставала, шла в конюшню, выбирала лошадь и выезжала на открытую местность. Зимой я видела вдали покрытые снегом горные вершины; прохладный воздух был чистым и свежим. Летом я любовалась огромным небом. В сумерках от земли поднимался жар, отражая свет и затуманивая мое зрение. Поездки на ранчо случались редко, но в такие моменты я вспоминала, что значит быть свободной.

Еще во Флориде мы с Тони придумали свои условные обозначения. Так, Эпштейна мы между собой называли не Джеффри, а «Другой мужчина». Сначала прозвище казалось шуткой, но потом нам стало не до смеха. В основном Тони мирился с тем, что моя «работа» на «Другого мужчину» поддерживает нас на плаву, но он злился, когда представлял себе во всех подробностях, что между нами происходило. Когда я уезжала куда-то с Эпштейном — часто поездки продолжались по нескольку недель, — Тони пускался во все тяжкие, закатывал вечеринки и громил мою квартиру. Не раз я заставала его с другими девушками. Но я считала, что девушке в моем положении не стоит придираться. Большинство парней не стали бы мириться с тем, что приходится делить свою подружку с другим мужчиной, тем более со многими другими мужчинами. Поэтому я принимала Тони таким, какой он был — и хорошим, и плохим. Когда закончился срок аренды на квартиру в Ройял-Палм-Бич, мы с Тони сняли небольшой дом в Локсахатчи. После сексуального обслуживания мужчин втрое и вчетверо старше меня приятно было возвращаться домой к ровеснику — он хотя бы знал, как меня зовут.

Я получила паспорт, как велела Максвелл, и однажды она сказала, что он мне понадобится. В марте 2001 года Эпштейн, Максвелл, Эмми Тейлер и я поехали в Международный аэропорт Палм-Бич, где сели в самый большой самолет Эпштейна — «Боинг–727», который он сам (а позже и новостные СМИ) предпочитал называть «Лолита-экспресс». Внутри «боинг», чей бортовой номер (N908JE) включал инициалы Эпштейна, был оформлен в стиле ретро и почти не напоминал салон коммерческого самолета. В самолете могло лететь до 29 пассажиров; в салоне имелись обитые бархатом диваны и шезлонги в теплых коричневых тонах, расположенные в уютных общих пространствах. В нескольких отдельных помещениях стояли двуспальные кровати.

— Париж, мы летим к тебе! — радостно воскликнула Максвелл, когда мы поднялись на борт.

У Эпштейна в Париже была квартира площадью 8 тысяч квадратных футов на авеню Фош, рядом с Триумфальной аркой, в XVI округе. Но ее в то время ремонтировали, поэтому мы остановились в отеле с видом на Елисейские Поля. Три дня мы осматривали достопримечательности, поднялись на Эйфелеву башню и бродили по узким улочкам квартала Марэ.

Я все больше интересовалась историей искусства, особенно живописи. Однажды Эпштейн, Максвелл и я провели несколько часов в галереях Лувра. Все, кто послушал бы, как Эпштейн читает мне лекцию об истории происхождения и владения гобеленов, или увидел, как Максвелл нависает надо мной, словно мать-наседка, наверняка решили бы, что я — их дочь.

Мы снова сели в самолет 8 марта, но на сей раз с нами были гости: знаменитый дизайнер интерьеров Альберто Пинто, его сестра Линда и известный мексиканский архитектор Рикардо Легоррета. Эпштейн поручил Пинто и Легоррете ремонт ранчо «Зорро», и мы все полетели в испанскую Гранаду, чтобы осмотреть Альгамбру, один из лучших сохранившихся памятников исторической исламской архитектуры. Несколько часов мы бродили по крытым дворикам, паркам и галереям, а дизайнеры набирались вдохновения для проекта Эпштейна. Затем мы отправились в Марокко, где поселились в отеле «Эль-Минза» с видом на Гибралтар и Танжерский залив. Это знаменитый пятизвездочный отель в ярком испано-мавританском стиле. Войдя в свой номер, я увидела, что в открытое окно забралась обезьянка и расположилась на моей постели. Максвелл вызвала горничную, и мне тут же поменяли белье. Конечно, Максвелл не удержалась от того, чтобы превратить происшествие в шутку.

— Может, тебе сегодня стоит оставить окно приоткрытым, — посоветовала она. — Тогда ты, возможно, найдешь себе мужа до того, как состаришься.

Должно быть, в тот же вечер, не послушав предостережений консьержа, я решила прогуляться на местный рынок и сделать несколько снимков. В конце концов, я находилась в Африке — в первый и, возможно, последний раз в жизни. Жалко будет, если я осмотрю только отель изнутри. Выйдя, я, признаться, была застигнута врасплох. Сколько нищих сидело на улицах! Вскоре меня окружили дети; многие из них дергали меня за рукав куртки и протягивали руки. Некоторые из них были болезненно худыми, с голодными глазами. Я повернула за угол, и толпа вокруг меня рассосалась, кроме двух мальчишек, которые шли впереди меня. Они были похожи на братьев; я наблюдала за тем, как они пинали по улице консервную банку, и меня поразила их радость. Они были такими же тощими, как другие дети, которых я видела, а их одежда — грязной. Но когда я поравнялась с ними, они заговорили со мной по-английски. Их воодушевление и любопытство меня покорили. Я спросила, почему они не в школе, и они ответили: их семья слишком бедная, чтобы посылать их в школу. Может быть, я сама жалела о том, что бросила школу перед самым выпуском, но разговор с ними меня опечалил. Мальчишки как будто смирились с тем, что пинать консервную банку в грязи — все, на что они могут надеяться. Ненадолго они напомнили мне меня саму — я так привыкла к неприемлемым условиям жизни, что перестала даже надеяться получить то, чего мне недоставало. Правда, я сразу же почувствовала себя виноватой. Мне ли жалеть себя? Я сыта, хорошо одета; я американка и остановилась в отеле «Эль-Минза»… Не думая, я открыла сумочку и опустошила кошелек, отдав мальчишкам почти 2000 долларов. Прежде чем попрощаться, я попросила какого-то прохожего сфотографировать меня с братьями. (Я хранила то фото много лет, пока один из моих адвокатов не попросил его у меня — и потерял.) Когда я вернулась в отель, Эпштейн посмеялся надо мной из-за того, что я отдала столько денег. И все же я радовалась, потому что смогла помочь тем, кому жилось хуже, чем мне.

Через день архитекторы и дизайнеры уехали, а мы вчетвером полетели из Танжера в Лондон. Мы прибыли под вечер; Тайлер отправилась навестить родителей (ее отец был профессором Оксфордского университета). Остальные поехали в небольшую квартиру Максвелл в Белгрейвии, которой она пользовалась как пристанищем для недолгих визитов. Белый дом, переделанный из конюшни, находился недалеко от Гайд-парка. Эпштейн и Максвелл пошли на званый ужин, а я отпросилась, сославшись на усталость. Оставшись одна, я воспользовалась возможностью и позвонила родителям. Я очень обрадовалась, узнав, что туда приехали оба моих брата. Когда они передавали телефон друг другу, я старалась нарисовать радужную картину жизни их сестры — любительницы приключений, которая хорошо зарабатывает и смотрит мир. Однако после того, как разговор окончился, я почувствовала усталость и опустошение. Трудно было изображать радость, когда на самом деле я держалась из последних сил. Желая отключиться, приняла таблетку снотворного и упала в постель.

На следующее утро, 10 марта 2001 года, меня разбудила Максвелл, певучим голосом позвав:

— Вставай, соня!

Она предупредила: день будет особенным. Как Золушке, мне предстоит познакомиться с прекрасным принцем! С нами будет ужинать ее старый друг принц Эндрю, сказала она, и нам предстоит много дел: меня надо подготовить.

Почти весь тот день мы с Максвелл ходили за покупками. Она купила мне дорогую сумку от Бёрберри и три разных костюма. Когда мы вернулись домой, я разложила покупки на кровати. Максвелл выбрала мне два сексуальных изящных платья. Третий наряд выбирала я сама: розовый короткий топик с V-образным вырезом и джинсы с переливами, расшитые фигурками лошадей. Приняв душ и высушив волосы, я надела джинсы и топ, оставлявший живот голым. Максвелл мой вид не слишком понравился, но я, как большинство подростков в то время, обожала Бритни Спирс и Кристину Агилеру. Третий наряд, по моему мнению, могли носить они обе. Максвелл я сказала, что в таком виде чувствую себя больше «собой».

Вечером, когда приехал принц Эндрю, Максвелл была кокетливее обыкновенного.

— Угадай, сколько Дженне лет! — велела она принцу, представив меня.

Герцог Йоркский, которому тогда был сорок один год, угадал правильно: семнадцать.

— Мои дочери немного младше тебя, — сказал он, объясняя свою точность.

Как обычно, Максвелл тут же отшутилась:

— Наверное, скоро нам придется обменять ее на новую, помоложе.

Вопреки тому, как он выглядит сегодня — плотный, седовласый, с двойным подбородком, — тогда принц Эндрю был сравнительно подтянутым, с коротко стриженными каштановыми волосами и молодыми глазами. Все давно знали, что в королевской семье он считается плейбоем. Поскольку принц Эндрю был разведен (он и его жена, Сара Фергюсон, или Ферги, расстались в 1996 году), он старался вести себя соответственно. В тот вечер на нем были мягкие брюки и голубая рубашка с расстегнутым воротом, французскими манжетами и изящными запонками. Услышав, что Эпштейн называет принца «Энди», я тоже начала звать его так же.

Пока мы болтали в прихожей, я вдруг кое-что сообразила: мама ни за что не простит, если я не сфотографируюсь со знаменитостью вроде принца Эндрю. Извинившись, я сбегала к себе в комнату за камерой «Кодак», вернулась и протянула ее Эпштейну. Помню, что принц обвил рукой мою талию, а Максвелл стояла рядом и широко улыбалась. Эпштейн сделал снимок.

Еще немного поговорив, мы вчетвером вышли на улицу, на прохладный весенний воздух. Принц ездил очень осторожно. Эпштейн, Максвелл и я ехали в отдельной машине. Мы поужинали в ресторане и отправились в эксклюзивный лондонский ночной клуб под названием «Трамп». Принц подошел к барной стойке и принес мне коктейль. Потом он пригласил меня потанцевать. Он оказался неповоротливым танцором; помню, что он обильно потел. Я выпила еще коктейль, и принц тоже. Затем мы снова вернулись к Максвелл в двух машинах. По пути Максвелл сказала мне:

— Когда приедем домой, ты должна сделать для него то же самое, что делаешь для Джеффри.

Мне хватило ума не сомневаться в ее приказах. Внутри меня снова появилась пустота. Все больше и больше пустота становилась для меня привычным состоянием.

В доме Максвелл и Эпштейн пожелали нам спокойной ночи и поднялись наверх, еще раз жестами приказав, чтобы я позаботилась о принце. С тех пор прошло много лет; я часто вспоминала о том, как он себя вел. Держался достаточно дружелюбно и вместе с тем так, словно имел на все право, как будто полагал, что секс со мной положен ему по праву рождения. Сначала я повела его в ванную и пустила горячую воду. Мы разделись и сели в ванну, но пробыли там недолго, потому что принцу не терпелось лечь в постель. Он проявил особое внимание к моим ногам — ласкал мои пальцы на ногах и лизал ступни. Для меня это было впервые, мне было щекотно. Я боялась, что он захочет, чтобы я сделала то же самое для него. Как оказалось, мне не пришлось волноваться. Ему не терпелось заняться сексом. Потом он поблагодарил меня со своим рубленым британским акцентом. Насколько я помню, все продолжалось меньше получаса.

На следующее утро стало ясно, что Максвелл уже успела пообщаться со своим приятелем из королевской семьи, потому что она сказала мне:

— Ты молодец. Принцу понравилось.

Я одобрительно кивнула, как всегда, но, по правде говоря, не чувствовала себя так уж великолепно. Вскоре Эпштейн дал мне 15 тысяч долларов — огромную сумму! — за обслуживание человека, которого таблоиды называли «Рэнди Энди» — «Похотливым Энди». Хотя я уже привыкла к тому, что меня продавали незнакомцам и считала, что должна все терпеть, меня это очень утомляло.

Убедившись, что рядом никого нет, я позвонила Тони и рассказала ему о произошедшем. Я не хотела заниматься сексом с принцем, объяснила я, но понимала, что должна. Во-первых, от этого зависело наше благосостояние. Кроме того, мне казалось, что я никогда не сумею вырваться из когтей Эпштейна и Максвелл. В путешествиях Максвелл забирала мой паспорт. В тот вечер голос Тони звучал озабоченно. Он боялся, что я одна в чужой стране с такими влиятельными людьми; по его словам, он прекрасно понимал, почему я чувствую себя бессильной. Меньше чем четыре года назад в автокатастрофе погибла леди Диана. Ее смерть вызвала предположения (которые остались недоказанными), что королевская семья каким-то образом причастна к ее гибели. Мы с Тони не могли знать, правда это или нет, зато были уверены: меня окружают люди, которые обладают гораздо большим влиянием, чем я. Еще через несколько минут, постаравшись убедить друг друга, что не стоит поддаваться паранойе, мы пожелали друг другу спокойной ночи. Перед этим мы с Тони пришли к выводу: когда я за границей, мне нужно всячески угождать Эпштейну и Максвелл.

После того как мы вернулись во Флориду, я отнесла свои одноразовые камеры в фотосервис рядом с моим домом в Уэст-Палм-Бич. Благодаря системе пометок на тыльной стороне каждого снимка я могу точно назвать дату, когда Эпштейн сфотографировал меня, принца Эндрю и Максвелл: 13 марта 2001 года. Я показала фото четыре на шесть дюймов Тони. В то время мы оба были рады, что я добралась домой в целости и сохранности; мы и понятия не имели, какой переполох вызовет потом этот снимок.