Примерно в то время в мою жизнь ворвался Тони Фигероа, мой приятель из средней школы. Как-то под вечер я сидела в своей квартире в Ройял-Палм-Бич, когда в дверь постучали.

— Кто там? — спросила я, и он ответил.

Его голос я узнала бы когда и где угодно! С нашей последней встречи с Тони прошло три года; мы расстались еще до того, как мать сплавила меня в «Расти вместе». С тех пор он слегка пополнел. Его черные волосы стали короче, и теперь он увлекался рэпом — Тупак, Бигги, Я Рул… Он носил футболки оверсайз и мешковатые штаны, которые сваливались с зада. Но у него по-прежнему были те же большие карие глаза.

— Черт, наконец-то ты ответила! — сказал он, заключая меня в объятия. — Я уже много месяцев разыскиваю тебя.

Не желая, чтобы Майкл застал нас вместе, я предложила ему пойти куда-нибудь выпить. Мы проговорили много часов, как будто и не расставались. Мне пришлось нелегко, сказала я ему, но сейчас у меня все отлично: я работаю на одного богача в Палм-Бич. Я намеренно уклончиво отвечала на вопросы о своих обязанностях. Выслушав меня, Тони рассказал о себе. Судя по всему, он тоже не особенно преуспел в жизни. И все же приятно было сидеть рядом с человеком, который давно меня знал. Когда Тони в тот вечер высадил меня у дома, я целомудренно поцеловала его, но у меня возникло чувство, что мы с ним скоро увидимся.

Много месяцев я не знала, как заговорить с Майклом об Эпштейне и о том, чем я у него занимаюсь, поэтому не говорила ничего. По какой-то причине рядом с Тони я чувствовала себя по-другому. Я знала, что он не станет меня укорять. Когда мы начали проводить вместе больше времени, я посвятила его в подробности. Тони, конечно, не обрадовался, узнав, что подразумевала моя «работа», но и не осуждал меня за то, чем я занималась. Жизнь в Локсахатчи всегда была трудной — и для него, и для меня. Разве мы просто не пытались выжить? Довольно скоро мы с Тони перестали быть просто друзьями и стали любовниками — как раньше в школе.

Когда Майкл узнал про нас с Тони, он был раздавлен. Я усугубила ситуацию, потому что не сказала ему, что все кончено. Он сам все понял как-то вечером, когда застукал нас с Тони. Я пережила не самый приятный час в своей жизни. Хотя Майкл застиг нас не в момент горячей страсти, он почувствовал, что между нами что-то есть. Мы крупно поругались, мы орали друг на друга. Потом он ушел. Через несколько дней Майкл вернулся за своими вещами, и мне было так плохо, что я позволила ему забрать всех зверей, кроме двух: чау-чау Мэри-Джейн и кота по имени Ягуар. Вскоре после того Тони переехал ко мне.

Вспоминая тот период своей жизни, я не горжусь собой. Хотя сейчас понимаю, что тогда я, ребенок, просто старалась выжить, и все равно кривлюсь, вспоминая свою тогдашнюю апатию. Совсем как раньше у Эппингера, я все больше и больше зависела от транквилизаторов, прописанных врачами, к которым отправляла меня Максвелл. Иногда, в особенно плохие периоды, я принимала по восемь таблеток в день. Даже тогда я сознавала, что девушка с большим количеством возможностей (и меньшим количеством демонов) не стала бы делать то, что я делала для Эпштейна и Максвелл. И все же я боялась вырваться. Даже в те дни, когда Эпштейн уезжал из города и у меня появлялось больше свободного времени, я заглушала боль, отрываясь по полной: пила, курила.

Эпштейн водил меня за нос, обещая познакомить с настоящими массажистами и платить им за то, чтобы мне позволили учиться рядом с ними, когда они будут обрабатывать его тело. Один раз, когда единственный доступный в тот день массажист оказался мужчиной, я в самом деле получила урок талантливого специалиста. Помню, он показал мне, как с помощью давления на определенные точки можно размять даже самые зажатые мышцы.

— Имей терпение, — говорил тот массажист. — Если надо, остановись, сосредоточься.

Я жадно впитывала его советы и старалась применять их на практике. «Может быть, если я проявлю терпение, все станет лучше», — думала я, радуясь, что меня учат.

Однако, если не считать того единственного случая, остальные массажистки, которых Эпштейн привлекал для моего обучения, были женщинами; можете себе представить, как все проходило. Помню, как-то я работала вместе с женщиной, которая выглядела настоящей массажисткой, но вдруг Эпштейн повернулся к ней и приказал:

— Раздевайся!

Когда она послушно повиновалась, я поняла, что весь «урок» был фальшивым; Эпштейн воплотил в жизнь одну из своих нездоровых фантазий. В тот день он занимался сексом с нами обеими, и, когда я наконец пришла домой, отчаянно хотела — нет, нуждалась в том, чтобы набраться до бесчувствия. Уже много месяцев я из кожи вон лезла, чтобы оправдать все, что со мной происходило — «если я смогу вынести это, дальше меня ждет что-то хорошее»!

Мне все больше нужно было отключаться, чтобы как-то прожить день. Потребность ничего не чувствовать стала лишь сильнее, когда Эпштейн и Максвелл начали сдавать меня внаем своим друзьям. В первый раз Эпштейн сделал вид, как будто у меня начинается новый волнующий этап «массажной подготовки». Моими новыми «клиентами», как назвал их Эпштейн, оказались какой-то мужчина и его беременная жена. По словам Эпштейна, массаж требовался им обоим. Пара остановилась в «Рифах», эксклюзивном отеле в Палм-Бич, недалеко от Эль-Брилло-Уэй, и Эпштейн очень подробно рассказал, как я должна с ними обходиться.

— С ней будь нежнее, — велел он. — Пусть ей будет удобно. И береги силы для него.

Я удивилась. Неужели он имел в виду то, о чем я подумала?

— Делай для него все, что он пожелает, — подтвердил Эпштейн. — Как для меня.

Эпштейн сказал, что посылает меня как свою представительницу, поэтому мое поведение отразится на нем. Важно, чтобы я не уронила его репутацию.

Вечером я взяла такси и поехала в «Рифы». Мужчина — назову его «миллиардер номер один» — и его жена остановились в апартаментах для постоянных гостей. Когда я пришла, они сразу провели меня в главную спальню, где я должна была вначале обслужить женщину.

Максвелл как бы в шутку предупредила: если я буду «неправильно» массировать лодыжки женщины, я могу вызвать преждевременные роды. Не особо разбираясь в теме, я ей поверила и очень боялась повредить ребенку. Когда жена миллиардера разделась, я поняла, что еще никогда не видела голой беременной женщины. Ее живот был раздут, как будто она проглотила мяч, и пупок слегка выдавался вперед. Поскольку массажного стола не было, мы перешли на кровать, где я обложила ее подушками и намазала маслами, которые принесла с собой. Я ничего не знала о дородовом массаже, но очень старалась, избегая ее лодыжек. Минут через сорок пять женщина сказала, что хочет спать, и попросила меня погасить свет. Я так и сделала и тихо вышла, как каждый вечер поступала у Эпштейна.

В квартире было темно; осторожно ступая на цыпочках, я нашла «миллиардера номер один» в гостиной; он раздевался. На полу лежал ковер, он лег на него лицом вверх. Я попросила его перевернуться, надеясь вопреки всему, что ему действительно нужен массаж. Работать на полу оказалось труднее, чем на столе или на кровати, и все же я стремилась сделать свое дело хорошо.

Прошло почти четыре часа после моего прихода; я еще разминала ему мышцы, когда он поднял голову, застонал и спросил:

— Разве тебе не удобнее работать голой?

Я была разочарована, но не удивлена. Мы занимались сексом на полу; в виде чаевых он дал мне сто долларов. Уходя от него, я испытывала знакомое чувство опустошения. Меня как будто выпотрошили.

Но я, наверное, уже привыкла к такому ощущению, потому что, садясь на заднее сиденье такси, чтобы ехать домой, больше всего думала об Эпштейне: «Он будет доволен, потому что я выполнила то, о чем он меня просил».

На следующее утро у меня зазвонил телефон. Я должна была приехать на Эль-Брилло-Уэй к обеду. Приехав, я вышла к бассейну, возле которого в шезлонге сидел Эпштейн, обложенный документами.

— Как все прошло? — спросил он, как будто секс с незнакомцем был сдачей экзамена, лечением зубного канала или каким-то другим видом повседневной деятельности.

Я ответила, что сделала все, что от меня требовали, и его друзья как будто остались довольны. Он расплылся в улыбке, закинул в рот красную виноградину и ушел к себе в кабинет. Я ему угодила. И меня прогнали.

Мне нужна передышка. Наверное, вам тоже. Поэтому прерву мрачный рассказ и поведу вас в то место, куда мы с Робби и детьми приходим всякий раз, когда нам хочется весело провести время на природе: в тюрьму Фримантл. Возможно, вы удивитесь. Что может быть веселого в тюрьме? Но не забывайте, у меня два сына и дочь, не меньший сорванец, чем мальчики. Мои дети знают, что их родная страна начала свое существование как место ссылки. Когда тюрьмы в Англии оказались переполнены, британцы в 1850 году начали ссылать туда своих заключенных. Алекса, Тайлера и Элли завораживает мысль о том, что первых поселенцев заставляли строить те самые стены, в которых они будут заключены. Позже они соорудили несколько тюремных блоков, ворота и множество туннелей. Мои дети любят, когда гид вызывает кого-нибудь из желающих быть прикованными наручниками к позорному столбу, где провинившихся пороли плетью-«кошкой», или когда гостям предлагают посидеть (всего десять секунд) в изоляторе, в полном мраке.

— У меня от такого крышу сносит, — смеясь, признается Робби, выходя вместе с детьми из тесной камеры.

Я никогда их не сопровождаю, предпочитая ждать снаружи, в коридоре с низким потолком. Я обнимаю французского бульдога Джуно; в такие поездки я надеваю на собачку попону с надписью «Эмоциональная поддержка». Но через моих детей я все равно ощущаю волнение.

Тюрьма Фримантл — любимый «дом с привидениями» семьи Джуффре. Мы все впятером отправляемся на «Экскурсию с факелами», которая начинается после наступления темноты, дети хихикают и дрожат, слушая истории о призраках — заключенных, которые умерли в тамошних камерах. В какое бы время дня туда ни попали, мы бродим по территории тюрьмы и вздрагиваем, живо представляя, как чувствовали себя узники в этой каменной крепости без канализации и электричества. И все же даже в этих стенах кому-то удавалось сохранить свои надежды — например, Джеймсу Уолшу, который сумел бежать, не покидая тюремных стен. Посаженный в камеру номер 833 примерно в 1860 году, Уолш, которому дали восемь лет за подделку кредитного билета в один фунт, воспользовался медными пуговицами на своей тюремной форме, чтобы выцарапать на стенах камеры подробные рисунки в классическом стиле. По словам гида, его рисунки оставались скрытыми почти сто лет. Их обнаружили только в 1964 году, когда один неуклюжий надзиратель врезался в стену кладовой, где раньше находилась камера Уолша; штукатурка отлетела, и все увидели, что находится под ней.

Когда сегодня я стою в камере номер 833, глядя на нарисованные Уолшем религиозные фигуры, сцены из римской и греческой мифологии и изображения королевы Виктории, я думаю: «Тело этого человека никогда не освободится из тюрьмы Фримантл, но его дух точно свободен». Оглядываясь на годы, проведенные с Эпштейном и Максвелл, я иногда гадаю, как мне удалось вынести то, что они со мной творили. Но, видя рисунки Уолша, я понимаю: пусть даже мы того не сознаем, внутри каждого из нас есть что-то, помогающее сохранить душу живой.

Эпштейну нравилось делиться со мной, как он говорил, «научными» обоснованиями своей тяги к юным девочкам. Например, он занимался сексом только с теми девочками, у которых уже началась менструация. Почему? Так он мог убедиться в том, что они достигли «нужного возраста», ведь с биологической точки зрения они уже способны вынашивать детей. Хотя его слова меня ошеломили, я держала язык за зубами. Какой бы юной ни выглядела девочка, какой бы неопытной она ни была, если у нее начинались месячные, Эпштейн считал, что это оправдывает его домогательства, они естественны, в порядке вещей. Я никогда не понимала, кого он пытался убедить подобными доводами. Самих девочек? Своих деловых партнеров? Ясно одно: он злорадствовал, найдя, как ему казалось, лазейку в нравственном кодексе общества. На руку ему играло то, что в разных странах и штатах принят разный возраст согласия (во Флориде он составляет восемнадцать лет; в Нью-Йорке — семнадцать; в Англии — шестнадцать). По его словам, такие несоответствия доказывают, что принятые законы произвольны и бессмысленны; никто не убедит его, что нельзя заниматься сексом с несовершеннолетними, раз сами законодатели не способны определить, кого считать «несовершеннолетними»! Кроме того, Эпштейн утверждал: из-за того, что женщины, в отличие от мужчин, способны достигать множественных оргазмов, они также должны иметь многочисленных сексуальных партнеров. Его логика, подкрепленная псевдонаукой, вводила в ступор, но он представлял свои сомнительные взгляды как нечто незыблемое. Я никогда не спорила с ним. Проще было делать вид, будто веришь ему.

С самого начала он ясно дал понять, что во время сексуальных утех я должна изображать, будто мне нравится то, что он со мной делает и что заставляет делать меня.

— Мне нужна живая, энергичная партнерша, — говорил он. — Никому не нужна дохлая лошадь.

Поэтому, когда он спрашивал, как мое тело реагирует на него — например, велел мне описывать ощущения во время оргазма, — я послушно отвечала, хотя почти всегда имитировала оргазмы, и мне приходилось выдумывать. Конечно, иногда меня так стимулировали вибратор или секс-игрушки, особенно во время оргий, которыми Эпштейн любил руководить, что я не могла не дойти до оргазма. Когда такое происходило со мной, я испытывала смешанные чувства — совсем как в детстве. Но означал ли оргазм, что я участвовала в его играх охотно? Подозреваю, что да, и от этого лишь усиливалась моя ненависть к себе.

Постепенно вырабатывался шаблон: в часы отдыха мне так хотелось поскорее забыть о том, чем я занималась с Эпштейном, что я почти все время набиралась до бесчувствия. Я внушала себе, что «веду себя как обычный подросток», но, по правде говоря, просто пила и глушила себя таблетками. В целом Эпштейн не одобрял злоупотребления лекарствами, сверх выписанных врачом, но, когда я говорила, что действие препаратов растормаживает, он заставлял меня принимать их в его присутствии. Конечно, позже, когда действие таблеток ослабевало, моя ненависть к себе лишь усиливалась. Мне делалось все хуже. Картины собственного распутства и похоти то и дело мелькали у меня в голове, отчего меня тошнило, и я испытывала унижение. По крайней мере, в те часы я становилась именно такой «дрянной девчонкой», как он хотел в первый день нашего знакомства. Что же со мной происходило?

Во-первых, Эпштейн и Максвелл все чаще продавали меня другим. Вторым человеком, которому меня «отдали в аренду», стал профессор психологии, чьи исследования спонсировал Эпштейн. На сей раз я полетела коммерческим рейсом на остров Сент-Томас. Оттуда меня на катере переправили на остров Эпштейна, где меня встретил профессор. Он был странным человечком с лысеющей седой головой; судя по его нервному возбуждению, он, похоже, не привык иметь дело с женщинами. На острове мы были одни, если не считать экономки. Два дня мы катались на гидроциклах, гуляли и плавали. Он никогда напрямую не просил о сексе, но Эпштейн ясно дал понять, чего от меня ждут.

— Пусть он останется доволен, как тот первый клиент, — сказал Эпштейн.

Поэтому, когда профессор однажды попросил сделать ему «один из твоих знаменитых массажей, о которых столько рассказывал Джеффри», я подчинилась, повела его в беседку на пляже и как следует растерла, а под конец мы занялись сексом. Правда, мы занимались сексом только один раз. На следующий вечер он сказал, что хочет посмотреть кино. Я научила его пользоваться пультом от самого большого телевизора Эпштейна, показала, как выключать телевизор, когда он этого захочет, а сама пошла спать. Я радовалась выходному дню, но помню, боялась, что не оправдала ожиданий профессора и он пожалуется на меня Эпштейну.

Психолог стал лишь первым из многих ученых из престижных университетов, которых меня заставляли обслуживать сексуально. Тогда я этого не знала, но Эпштейн много лет старался подружиться с крупнейшими мыслителями и авторами самых интересных научных трудов — среди них, например, были физик, открывший кварк, и специалист по компьютерам, который консультировал Стэнли Кубрика во время съемок знаменитого фильма «2001: Космическая Одиссея». Однажды Эпштейн даже принимал у себя, среди прочих, физика-теоретика Стивена Хокинга. Он устроил симпозиум на тему: «Что такое сила тяжести?» Эпштейн убедил себя, что он, хотя он не окончил колледжа, находится на том же уровне, что и обладатели научных степеней, авторы крупнейших изобретений и теоретики. Благодаря тому, что он финансировал много их исследований и возил их в своих частных самолетах, его очень тепло принимали в ученых кругах. Тогда Эпштейн предлагал некоторым из них бонус — секс с одной из своих девочек. В следующие месяцы мне пришлось обслуживать многих мужчин, в которых я позже узнавала знаменитостей в научных областях. В определенные вечера Эпштейн приказывал мне ждать в массажной комнате, пока не входил один из его знакомых, явно ожидая секса.

Благодаря своим обширным средствам Эпштейн входил не только в ученые круги. Меня «сдавали внаем» множеству влиятельных людей. Среди них были кандидат в губернаторы, который вскоре после того победил на выборах в одном западном штате, и сенатор Соединенных Штатов. Поскольку Эпштейн обычно не утруждался представлять меня этим людям, я узнавала о том, кто они такие, лишь много лет спустя, когда рассматривала фотографии сообщников Эпштейна и узнавала лица тех, с кем меня заставляли заниматься сексом.

Однако среди них были и те, чьи имена я хорошо знала, потому что они довольно часто бывали дома у Эпштейна.

К ним, например, относится французский модельный агент Жан-Люк Брюнель, старый приятель Максвелл. Он неоднократно насиловал меня в Нью-Йорке и на острове Эпштейна. Брюнеля, которому тогда было за пятьдесят, трудно было не узнать — он любил ярко одеваться, предпочитал узор в горошек или «турецкие огурцы». Брюнель руководил модельным агентством МС2, которое финансировал Эпштейн; он славился не только тем, что использовал девочек из агентства, но и тем, что поставлял их другим мужчинам. Эпштейн любил хвастать, что у него был секс с тысячей с лишним девочек, поставленных Брю-нелем. Однажды Эпштейн рассказал, что Брюнель прислал ему на день рождения трех двенадцатилетних француженок — по-моему, тройняшек. Эпштейн занимался с ними сексом, а потом отправил назад, во Францию. В другой раз Брюнель на самолете Эпштейна отправил группу «охотников за талантами» в Бразилию, чтобы они там вербовали несовершеннолетних девочек рядом с футбольными полями. Их привозили Эпштейну для утех, а потом возвращали в Бразилию.

Эпштейн и Максвелл по очереди несколько раз «ссужали» меня Брюнелю. Иногда мы занимались сексом все вместе. Никогда не забуду, как Эпштейн и Брюнель смотрели друг на друга, насилуя девушек бок о бок. Они по-настоящему злорадствовали, получая злобное удовольствие от наших страданий.

После того как Максвелл и Эпштейн начали продавать меня другим мужчинам, я часто гадала, что они выигрывали. По одной версии, они поставляли девочек влиятельным знакомым в надежде на будущие услуги. У меня сложилось впечатление, что многие из тех, кого они так одаривали, не умели обращаться с женщинами. Неуклюжие, незрелые в социальном плане, они, несмотря на большой ум, не научились взаимодействовать с другими людьми. Давая им послушных и на все готовых девочек, Эпштейн избавлял их от необходимости уговаривать или соблазнять потенциальных сексуальных партнерш, за что его друзья были благодарны. Еще одна версия, в пользу которой говорит то, что все комнаты в домах Эпштейна были оборудованы видеокамерами, — он хотел записать знакомых в компрометирующем положении, чтобы позже шантажировать их. Не могу поручиться, так ли это, зато знаю, что Эпштейн держал у себя множество видео, записанных в его резиденциях. В особняке на Манхэттене Эпштейн сам показывал мне комнату, в которой он следил за камерами и делал записи[2].

Наверное, не нужно напоминать: из-за того, что делали со мной мой отец и его друг Форрест, когда я была ребенком, я очень болезненно относилась к тому, что Эпштейн и Максвелл «сдавали меня напрокат». Ведь я видела в них в какой-то степени замену своим родителям, и их неуважение к моему благополучию вызывало у меня знакомое ощущение собственной никудышности. Но, случалось, такая фамильярность, как ни странно, утешала. Мне сложно объяснить, но иногда отголоски прошлой боли были для меня терпимыми, потому что я такое уже испытывала — и как-то терпела — много раз до того. Все равно как снова очутиться в комнате, где я не жила много лет. Я ненавидела ту комнату, но знала ее очертания — как выглядят окна, как приминается ворс на ковре под ногами, как щелкает замок, когда открывается дверь… Я знала, что могу существовать в такой комнате, потому что уже существовала в ней прежде. По крайней мере, в ней не было так страшно.

Я испытывала и другие смешанные чувства. Как в семилетием возрасте, в семнадцать я жаждала похвалы от своих опекунов и часто ее получала. Когда я возвращалась из поездок, в которых обслуживала других мужчин, меня встречали не только деньгами, но и тем, что мне нужно было больше. «Мы гордимся тобой», — говорил Эпштейн, и я, несмотря на стыд и смущение, испытывала нечто вроде удовлетворения. На то, чтобы распутать узел противоречивых чувств, понадобились годы.