Знаю, это звучит странно, но всякий раз, когда я бывала на карибском острове Эпштейна, мне больше всего нравилось не на причале и не на пляже, а на большой открытой кухне. Там заправлял личный повар Эпштейна Адам Перри Лэнг. Хотя Лэнг позже станет знаменитым шеф-поваром, который славился своим барбекю, в начале 2000-х годов он был мастером по приготовлению здоровой еды, которую требовал Эпштейн: тофу, рыбные кебабы, хумус. Мне нравился Лэнг, потому что он обращался со мной и другими «девочками Эпштейна» как с людьми. Даже если я стояла перед ним голая, что вовсе не было необычным, потому что Эпштейн предпочитал, чтобы мы ходили по острову именно в таком виде, Лэнг смотрел мне в глаза, а не пожирал взглядом мое тело. Кроме того, он потихоньку кормил меня блюдами, не входившими в меню, одобренное Эпштейном.

В первый раз Лэнг спросил, чего мне хочется, и моментально приготовил для меня мое любимое блюдо — пиццу. После того мне даже просить не приходилось. Когда я заканчивала обслуживать Эпштейна или одного из его гостей, Лэнг уже придвигал мне горячую пиццу под слоем сыра. Я забиралась на высокий табурет, он протягивал мне пиво, и мы немного разговаривали.

Возможно, мое поведение трудно назвать бунтом, но тогда мне так казалось. Эпштейн требовал, чтобы мы, девочки, оставались худыми, поэтому пицца и пиво были строго запрещены. В этой области, как и во многих других, приговоры Эпштейна исполняла Максвелл. Все знали, какой она была строгой надсмотрщицей, когда речь заходила о меню и домашних делах. В каждом доме Эпштейна она держала пособия, которые оговаривали ее предпочтения во всем, от кофе (она, естественно, предпочитала «Максвелл Хаус») до установок термостата (шестнадцать градусов в спальнях, тридцать в бассейне) и до туалетной бумаги (она требовала, чтобы концы каждого рулона заворачивали уголками в виде буквы V). Как-то вечером, когда мы с Лэнгом выпивали, она вошла на кухню и устроила нам разнос, но мне было все равно. Максвелл имела надо мной огромную власть; я радовалась, что нашла друга, которого она официально не одобряла.

Примерно в то время Эпштейн расширил круг моих обязанностей. Он уже требовал, чтобы я одевала его каждое утро. Сначала я мазала его ступни лосьоном, затем натягивала на него носки, как мамаша на младенца. «Когда-нибудь ты станешь такой хорошей матерью», — говорил он, когда я стояла перед ним на коленях и держала брюки, чтобы он мог их надеть. Потом он начал просить меня каждый вечер укладывать его спать. Хотя «укладывать спать» может звучать как эвфемизм для секса, вечером Эпштейн требовал секс не всегда. Хотя в течение дня я должна была возбуждать и удовлетворять его сексуально, по вечерам он просто хотел, чтобы его утешали — и оставляли в покое. Он любил, чтобы я ныряла под одеяло, массировала ему ступни и иногда кожу головы. Лишь после того, как он засыпал, мне можно было, укрыв его одеялом до подбородка, неслышно выйти из комнаты. Не знаю, просил ли он о том же других. В то время он говорил мне: это значит, что я — «номер один» среди многочисленных девочек и слуг, которые ублажали его. Его слова наполняли меня гордостью. Эпштейн намеренно разжигал соперничество между девочками, которые его обслуживали; каждая его похвала приравнивалась к ценному призу. Тем не менее процедура отхода ко сну, которая занимала больше часа, казалась мне все более скучной. Каждый вечер я выходила из его спальни измотанной.

Лишь когда мы вернулись во Флориду, я поняла, что вечерние ритуалы, которые я исполняла для Эпштейна, что-то в нем открыли. Он все больше доверял мне. Однажды — мы находились в массажной комнате в Палм-Бич — он показал мне потайную дверь рядом с какими-то картинами с изображением голых людей. Я бывала в той комнате много раз, но потайную дверь никогда не замечала. Открыв ее, Эпштейн показал то, что можно назвать лишь «хранилищем трофеев». На стенах от пола до потолка висели сотни фото молодых девочек. Все они, а многие были явно несовершеннолетними, изображались обнаженными, в сексуальных позах. Другие снимки хранились в куче обувных коробок в углу. У него было столько фотографий, что места на стенах просто не хватало.

Лишившись дара речи, я повернулась к нему. Он тоже молчал, но его самодовольное лицо словно говорило: «Посмотри на мои завоевания. Посмотри, какой я могущественный».

Судя по всему, Максвелл тоже начала больше доверять мне, но для меня это было плохо, потому что мне поручили новую задачу: вербовать девушек для Эпштейна. Первый случай произошел на Карибах. Как-то вечером Максвелл, Эпштейн, Келлен и я плыли на пароме на Сент-Томас поужинать; потом мы гуляли, когда Эпштейн обратился ко мне и Келлен: «Почему бы вам не заглянуть в здешний ночной клуб? Вдруг там найдется кто-нибудь интересный, кого можно пригласить на вечер?» Максвелл кивнула в знак согласия. О его вкусах я уже знала. Он предпочитал белых девушек, со здоровой внешностью «девчонки из соседнего дома»; они должны были выглядеть не старше двенадцати — семнадцати лет. Никакого пирсинга, никаких татуировок и чтобы определенно не были «девочками по вызову». Главным его требованием, помимо внешности, была уязвимость, беззащитность. По словам Эпштейна и Максвелл, девушки должны были быть «на грани», чтобы согласиться на секс в обмен на деньги.

В тот вечер я вдруг поняла: меня снова натаскивают. Мы долго бродили по барам вместе с Келлен; та заговаривала с незнакомыми девушками, с одной, другой… Она общалась легко и непринужденно. Хотя тогда мы не нашли никого, чтобы взять с собой на остров, я усвоила сценарий, который вскоре буду применять сама с бесстыдным постоянством: «Я работаю на одного миллиардера, который любит красивых молодых девушек. У него большие связи в мире кино, в модельных агентствах и среди художников, и он поможет тебе воплотить твои мечты в жизнь. Хочешь с ним познакомиться?»

Месяцами я наблюдала, как Максвелл и Келлен создавали свою систему найма, напоминающую пирамиду. В Нью-Йорке они оставляли для «охоты» вторую половину дня. В три часа пополудни, когда заканчивались уроки в старших классах, они выходили на улицу и искали красивых девочек, к которым можно было подойти. Максвелл особенно хорошо распознавала девочек, нуждавшихся в деньгах, — такие могли охотно пойти с ней. Она умела находить к ним подход. После первого визита к Эпштейну девочке говорили: она получит вдвое больше, если в следующий раз приведет с собой подругу. Стимул заманить в сеть еще одну девочку был двояким: приведшая не только получала 400 долларов вместо 200, которые ей платили в первый раз, но и избавлялась от необходимости обслуживать Эпштейна сама, ведь его удовлетворяла новая девочка.

Я взялась за эту новую задачу вовсе не из желания больше заработать, а из страха разочаровать Эпштейна. Я боялась его разозлить — еще помнила, как он угрожал Скайди. Кроме того, видела, как он разрывает отношения (если так можно назвать его связи) с бесчисленными девочками. Помимо всего прочего, я старалась не столько ради жалованья, сколько ради признания моих заслуг. Некоторые другие жертвы говорят о «стокгольмском синдроме» — появлении симпатии к мучителю, которая становится способом выживания. Сегодня я понимаю, что такой синдром был и у меня. Я убеждала себя: хотя Эпштейн страдает от болезни — сексуальной зависимости, — он верит в меня и заботится о моем благе. Мне нужно было верить, что он — не эгоистичный, жестокий педофил. И я внушала себе, что он не такой.

Однажды я спросила Эпштейна, думал ли он, что может когда-нибудь остепениться и жениться. Он ответил, что не верит в возможность любви с одним партнером.

Он предпочитает любовь со многими партнерами. В то время казалось, что он вот таким необычным способом признается мне в любви. Я тоже испытывала к нему чувства — их правильнее будет назвать не любовью, а скорее «верностью вассала феодалу». Эпштейну удалось убедить меня, что он мне помогает — защищает от заурядного существования, которого я не заслуживаю. Как ни странно, мне казалось, что я ему многим обязана.

И я начала делать худшее в своей жизни: заманивала других девочек в отвратительный мир Эпштейна. Я понимала, что поступаю плохо, но уговаривала себя: по крайней мере, я откровенна с теми девочками, к которым подхожу. В отличие от Келлен, которая представляла знакомство с Эпштейном не просто выгодным, но и забавным делом, я предупреждала потенциальных жертв, что во время массажа им придется раздеваться догола, а богач, которого им предстоит обслуживать, иногда будет требовать более тесных физических контактов. Но мои предупреждения не умаляют уродливой истины: подходя к бедным, часто голодным девочкам, я прекрасно понимала, что эксплуатирую их уязвимость. Я так низко пала, что даже привела к Эпштейну на поругание нескольких своих подруг. Ни одна из них не отказала — все видели мою красивую квартиру. Они соглашались, наверное убеждая себя, что обслуживание Эпштейна — это легкие деньги, «шальные деньги». Конечно, это меня не оправдывает. То, что я обращалась к девочкам, которые соглашались, лишь доказывает, как хорошо я научилась определять самых обездоленных. Лица девочек, которых я завербовала, всегда будут преследовать меня. Я знаю их боль и никогда не забуду, что сама причинила ее.

В начале 2001 года Максвелл и Эпштейн намекнули, что у них на меня большие планы.

— Нужно сделать тебе паспорт, чтобы ты могла летать с нами за границу, — объявила Максвелл в начале января.

Вскоре она сказала, где сфотографироваться, и помогла заполнить анкету. В графе «род занятий» она велела мне написать «массажистка». 20 января Эпштейну исполнялось сорок восемь лет, и Максвелл сказала, что нам нужно подсуетиться. Незадолго до большого дня я спросила Максвелл:

— Что ему лучше подарить — часы или что-то в этом роде?

Максвелл поморщилась:

— Зачем ему твои часы? — Она намекала, что Эпштейн скорее умрет, чем будет носить часы, которые может себе позволить такая девушка, как я. У меня, по ее словам, есть только один способ ему угодить: — Ему нужны только твои обнаженные фото.

Через несколько часов Максвелл вывела меня во дворик к бассейну и велела раздеться. Она заставляла меня принимать разные позы, уделяя тщательное внимание деталям. Красиво причесала меня и заставляла вставать так, чтобы были отчетливо видны части тела, которые больше всего нравились Эпштейну.

— Идеально! Великолепно! — восклицала она, но как будто говорила сама с собой, а не со мной.

Вскоре мои снимки пополнят коллекцию в «хранилище трофеев» Эпштейна.