9 августа 2000 года мне исполнилось семнадцать лет; на деньги Эпштейна я арендовала и обставила квартиру на третьем этаже дома в Ройял-Палм-Бич, милях в трех от Рэкли-роуд. Майкл переехал туда со мной, хотя последнее время мы поддерживали отношения только ради удобства. Иногда мы вместе сидели на диване и ели пиццу «Доминос». Мы заботились о наших питомцах — в их число входил миниатюрный щенок чау-чау, девочка, которую я назвала Мэри-Джейн. Но мы почти не разговаривали. Примечательно, что Майкл не спрашивал, с какой стати кто-то платит мне за работу, которую я не умею выполнять.

С самого начала Эпштейн и Максвелл требовали, чтобы я исполняла обещание приходить в любое время дня и ночи. Иногда меня вызывали с утра. Я приходила, обслуживала Эпштейна так, как он хотел, а потом, пока он занимался делами, сидела рядом с его огромным бассейном. Через несколько часов он обычно требовал, чтобы я снова занималась с ним сексом. Если там была Максвелл, мне часто велели удовлетворять и ее сексуальные потребности. Она держала целую корзину вибраторов и сексигрушек для таких сеансов. Но она никогда не требовала от меня секса один на один — только когда мы были с Эпштейном. Иногда в розовом доме присутствовали и другие девушки. Вскоре я стала проводить на Эль-Брилло-Уэй целые дни.

Случалось, мой телефон не звонил до тех пор, пока Эпштейн не собирался ложиться спать.

— Приходи! — требовала Максвелл, когда я отвечала. — Он тебя хочет.

Когда такое случалось, я говорила Майклу, что у меня срочная работа, и направлялась к двери. Майкл ничего не говорил.

Тем временем отношения с родными становились и лучше, и хуже. Мать с самого начала задавалась вопросом, что нужно пожилой парочке от девочки-подростка без каких-либо дипломов. Я отвечала уклончиво: мол, Эпштейн обещал открыть для меня нужные двери. Наверное, я радовалась, что была ей настолько небезразлична, что она что-то заподозрила. В то же время… не поздновато ли для таких подозрений? Я знала, что мать не может меня спасти; прежде она никогда меня не спасала. Но, кроме того, мне хотелось верить, что меня и не нужно спасать. Я ведь как-то пережила раннее детство, верно? В те первые недели с Эпштейном и Максвелл я внушала себе, что и это смогу перенести и, может быть, даже продвинусь вперед.

Помню, первый перерыв в обслуживании парочки наступил в конце августа, когда они отправились в путешествие к двум отдаленным владениям Эпштейна. Ранчо «Зорро» представляло собой обширное владение в окрестностях Санта-Фе в Нью-Мексико, где по заказу Эпштейна построили трехуровневый «замок» площадью 33 тысячи квадратных футов. Пышностью обстановка «замка» соперничала с творениями в стиле рококо: высокие мраморные камины, лепнина, фрески-«обманки» и кованые подвесные светильники. Помимо ухоженных газонов и журчащих фонтанов, теннисного корта, травяной взлетно-посадочной полосы и ангара, на ранчо имелся настоящий миниатюрный городок, где жили его слуги и садовники. Кроме того, в городке имелась конюшня на восемь денников, амуничная, пожарная часть, большая стеклянная оранжерея и даже универсальный магазин. Мне все это казалось подобием Диснейленда, о чем я и сказала Эпштейну.

— Вот погоди, еще увидишь мой особняк на Манхэттене, — ответил он и продолжил хвастать своим особняком на Верхнем Ист-Сайде.

Семиэтажный тридцатикомнатный особняк на Семьдесят первой улице, в котором раньше размещалась школа для детей из богатых семей, считался одним из крупнейших в городе частных домов. Я никогда не бывала в Нью-Йорке и почти не разбиралась в изобразительном искусстве, поэтому, когда Эпштейн сказал, что его дом находится напротив «Коллекции Фрика», для меня его слова ничего не значили. Но я все же поняла общий смысл его слов: он — очень важный человек.

То же самое касалось и Максвелл, которая велела нам, девочкам, называть ее «Джи-Макс». Я все отчетливее понимала, что она — тоже важная персона. В октябре 2000 года она вылетела в Нью-Йорк, чтобы встретиться со своим старым другом, принцем Эндрю, вторым сыном Елизаветы II, который тогда был четвертым в линии престолонаследия. На Хеллоуин Максвелл и принц Эндрю, вместе с другими избранными гостями, в число которых входили Дональд и Мелания Трамп, посетили прием, который давала немецкая супермодель Хайди Клум в шикарном отеле «Гудзон». Максвелл хвастала, что она знакома с предпринимателем и отельером Иэном Шрагером, который недавно отремонтировал отель.

Максвелл гордилась дружбой со знаменитостями, особенно мужчинами. Она любила рассказывать, как легко может дозвониться по телефону до бывшего президента Билла Клинтона; они с Эпштейном вместе посещали Белый дом, когда Клинтон занимал должность президента США. Максвелл также любила рассказывать, как когда-то, на каком-то приеме, она увела актера Джорджа Клуни в ванную и сделала ему минет. Так это или нет, уже не узнать.

Она не слишком откровенничала о своем детстве; кое-что удалось собрать по кусочкам. Помню, Эпштейн однажды показал мне нарисованную ею фреску. На ней можно видеть счастливую семью, которая сидит на скамье лицом к пруду, а охотники неподалеку преследуют лис. Понизив голос, Эпштейн сказал мне: «Гислейн изобразила свое детство — ту часть, которой она может гордиться».

Младшая из девяти детей, Гислейн Максвелл родилась во Франции, но выросла в 53-комнатном особняке на юге Англии. У нее были и французский, и английский паспорта. Ее покойный отец, Роберт Максвелл, был английским медиамагнатом. Его обвинили в растрате, а потом он упал за борт яхты в районе Канарских островов — возможно, покончил с собой. Это случилось за девять лет до моего знакомства с Максвелл, но, видимо, загадочная гибель отца не давала ей покоя. В хорошие времена она была его любимым ребенком (яхту, с которой он упал, он назвал «Леди Гислейн»). Я узнала, что с Эпштейном она познакомилась незадолго до кончины отца, и подозреваю, что его смерть имеет какое-то отношение к их связи.

Какие же отношения их связывали? Хотя обычно они спали в разных комнатах и редко целовались или держались за руки, мне казалось, что Максвелл и Эпштейн живут в полном симбиозе. Эпштейн называл Максвелл своим лучшим другом; он ценил ее за способность знакомить его с влиятельными людьми. Максвелл, в свою очередь, ценила то, что Эпштейну хватало средств финансировать роскошную жизнь, которую она, по ее мнению, заслуживала, но с трудом могла себе позволить после смерти отца. На людях Максвелл часто была веселой, общительной, душой общества. Но в доме Эпштейна она больше выступала в роли организатора вечеринок: проводила бесконечный парад девочек, которых она и другие — особенно Сара Келлен — вербовали для того, чтобы они занимались с Эпштейном сексом. Помню, однажды я спросила, почему ее не беспокоит желание Эпштейна заниматься сексом с другими. Она ответила, что это ей помогает. Сексуальный аппетит Эпштейна настолько огромен, сказала она, что ни один человек не способен его удовлетворить. Отсутствие у нее ревности казалось странным, но неподдельным.

Со временем я стала видеть в Эпштейне и Максвелл не столько спутников жизни, сколько две половинки одного преступного целого.

В первые месяцы моей работы на них я больше узнала и об Эпштейне. Он изучал физику в колледже Купер-Юнион и математику в Нью-Йоркском университете. Потом, за два года до выпуска, бросил учебу. Эпштейн считал себя интеллектуальным гением. Самоуверенность толкала его вперед. Говорят, еще в молодости, в 1970-х годах, он преуспел не в одном виде деятельности, несмотря на недостаточное образование, — сначала как преподаватель в старших классах уважаемой манхэттенской Далтон-школы, где он вел физику и математику (по его словам, он ставил хорошеньким девочкам хорошие оценки, если они соглашались с ним переспать), потом как трейдер в крупном инвестиционном банке «Беар Стернс», где он вскоре стал компаньоном с ограниченной ответственностью. В 1980-х годах Эпштейн возглавлял консалтинговую фирму, которая помогала клиентам вернуть украденные деньги, затем образовал фирму по управлению активами тех, чей чистый капитал, по его словам, составлял не менее миллиарда долларов. Своими достижениями Эпштейн очень гордился; он, выросший в семье садовника и домохозяйки на Кони-Айленде, вел дела только с самыми состоятельными людьми. Однако, несмотря на его стремление пробиться в высшие слои общества, он часто выглядел простоватым и невнимательным. Несмотря на громадные умственные способности, он так и не избавился от бруклинского акцента выходца из рабочего класса. И хотя всячески показывал, что деньги для него не проблема, он обычно носил гарвардский свитер и джинсы или спортивные штаны, даже когда посещал светские мероприятия.

На том несоответствия не заканчивались. Эпштейн придерживался строгой дисциплины относительно того, что он ел; он жил на тофу, лососе, нуте, имбире и другой пище, какую считал здоровой, и требовал, чтобы девочки вокруг него питались так же.

Патологически боясь микробов, он так же придирчиво относился ко всему, к чему прикасался. Чаще всего он избегал рукопожатий и требовал, чтобы его постельное белье меняли через день. Вместе с тем он без устали искал сексуальные контакты с молодыми девушками, совершенно не известными ему, — некоторые из них были бездомными и вели жуткую жизнь за пределами его огороженного мирка, — и никогда не пользовался презервативами. В то же время он требовал, чтобы такие девушки, как я, с которыми он регулярно занимался сексом, каждые три месяца проверялись на заболевания, передающиеся половым путем. Но ведь никто не мог гарантировать здоровье всех девушек, которые посещали особняк на Эль-Брилло-Уэй. Наверное, такую неосторожность можно приписать высокомерию; Эпштейн считал, что правила, которые обязаны соблюдать все остальные, написаны не для него.

Осенью 2000 года Эпштейн и Максвелл объявили: настало время, когда мне предстоит впервые сопровождать их в поездке. Мы, по их словам, праздновали мое успешное завершение «учебы на массажистку». Они подробно описали наш маршрут. Сначала мы сядем на один из частных самолетов Эпштейна — ему принадлежали «Гольфстрим-IV», «Боинг–727» и вертолет — и полетим из Палм-Бич в Нью-Йорк. Потом, проведя несколько дней в Нью-Йорке, мы отправимся на юг, где находится самое роскошное владение Эпштейна: принадлежащий ему остров размером в 72 акра в составе Американских Виргинских островов, рядом с островом Сент-Томас. Остров Эпштейна называется Литл-Сент-Джеймс, но Эпштейн предпочитал называть его «Литл-Сент-Джеффс». Какая экзотика — особенно для девочки, которая никогда не покидала Соединенных Штатов! Я призналась Эпштейну и Максвелл, что жду поездки с нетерпением. Помню, в тот день, когда мы должны были вылетать, отец привез меня на Эль-Брилло-Уэй. Эпштейн вышел из дома и представился.

— Мы о ней позаботимся, — сказал Эпштейн отцу.

С тех пор прошел не один десяток лет; данные бортовых журналов фигурируют не в одном судебном процессе. По опубликованным данным, что в то время, когда была с Эпштейном, я сопровождала его на его частных самолетах, как на внутренних, так и на международных рейсах, не менее 32 раз (в 23 рейсах с нами была и Максвелл). Но данные бортжурналов его частных самолетов дают представление лишь о крошечной части моих путешествий с ними. Во-первых, мы часто летали вместе (или я летала одна на встречи с Эпштейном) коммерческими рейсами. Максвелл всегда бронировала рейсы через одно и то же бюро путешествий — оно называлось «Шоппере Трэвел», — но их записи не подлежат обнародованию, поэтому у меня нет к ним доступа. Что же касается перелетов самолетами Эпштейна, лишь один пилот Эпштейна, Дэвид Роджерс, передал свои записи властям.

Первый полет, совершенный мной с Эпштейном и Максвелл, происходил на самолете, которым управлял другой пилот, Ларри Висоски-младший. Он работал на Эпштейна с 1991 года.

Висоски и Эпштейн были близки. Висоски не только управлял самолетами Эпштейна, но и налаживал для Эпштейна домашние кинотеатры на острове в Карибском море и в Палм-Бич. Кроме того, он давал советы, какие купить яхты и машины (однажды он сказал, что помогает Эпштейну «со всем, что движется»). В какое-то время Эпштейн передал Висоски свой «хаммер» в личное пользование, а когда жена пилота захотела построить дом в Нью-Мексико, Эпштейн подарил Висоски участок под застройку размером 40 акров у западной границы своего ранчо.

Когда именно я впервые путешествовала с Эпштейном? Без бортовых журналов Висоски я не могу утверждать точно, но, по-моему, это произошло в конце 2000 года. Никогда не забуду, как во время нашего первого полета Эпштейн попросил Висоски пустить меня в кабину на время взлета. До того я летала на самолете только дважды: в Салинас, куда меня «сослали», и обратно. Но на тех рейсах я сидела в экономклассе. Сидеть в кабине и иметь обзор 180 градусов было потрясающе. Я сказала Висоски, что это все равно что кататься на американских горках, а я обожала американские горки.

Остальная часть полета проходила не так волнующе. Когда я вернулась в салон, где Максвелл и Келлен дремали, разложив сиденья, я увидела, что Эпштейн не спит и снял носки. Он выжидательно посмотрел на меня. Следующие два часа я массировала ему ступни.

После того как мы приземлились в Нью-Джерси, в аэропорту Тетерборо, принимавшем частные рейсы, нас встретил стройный филиппинец в строгом черном костюме — нью-йоркский дворецкий Эпштейна Джоджо Фонтанилла. Джоджо и его жена Джун заботились об Эиштейне на Манхэттене, они командовали горничными и уборщицами, которых насчитывалось несколько дюжин. Всегда в костюмах и белоснежных белых перчатках, дворецкий и его жена усердно служили Эпштейну и его гостям. Кто знает, как на самом деле звали супругов Фонтанилла, ведь Эпштейн, как и Максвелл, требовал, чтобы слуг звали «по-американски», и сам выбирал им подходящие имена.

Джоджо погрузил наш багаж во внедорожник и сам сел за руль. Вскоре мы прибыли к дому Эпштейна в Верхнем Ист-Сайде.

Многие считают, что его дом больше напоминал посольство или музей, с чем я вынуждена согласиться.

У входа — двойных дверей высотой в пятнадцать футов из цельного дуба, украшенных огромной медной дверной ручкой в виде узловатой веревки, — к каменному фасаду были прикреплены две полированные медные буквы: «Дж. Э.». Как сообщил Эпштейн, тротуар у дома подогревался, чтобы не наметало сугробы. Вначале мы прошли под каменной аркой, увенчанной гримасничающей головой горгульи, потом поднялись на восемь ступенек в громадное мраморное фойе. Первый этаж был отделан плиткой карамельного цвета — Эпштейн сказал, что это специально заказанный французский известняк. Обстановка была богатой. Свет попадал внутрь через сводчатые окна. Казалось, там все чрезмерно. Люстры могли бы освещать железнодорожный вокзал; за обеденным столом, окруженным стульями в кричащих леопардовых тонах, умещалось двадцать человек. Стены были увешаны огромными мрачными картинами и гобеленами с изображением сцен насилия. По лестнице можно было подняться в кабинет Эпштейна, где находились позолоченный письменный стол, девятифутовый концертный рояль слоновой кости и старинный персидский ковер — такой большой, что, как любил говорить Эпштейн, его, наверное, ткали для мечети. В особняке имелось несколько лифтов. Девочке из Локсахатчи трудно было переварить такую роскошь. Мне казалось, что я очутилась в памятнике архитектуры, из тех, которые можно видеть только в книгах: например, в Ватикане или Тадж-Махале.

Объявив, что устал с дороги, Эпштейн повел меня по коридору, уставленному произведениями искусства и античными вещами. Ему нравились религиозные скульптуры XVI–XVII веков, в том числе бронзовая статуя греческого бога Пана, любителя нимф, получеловека, чьи козлиные рога и копыта, по словам Эпштейна, символизировали плодородие. Следом за Эпштейном я вошла в нишу, выложенную черным мрамором с массажным столом посередине. Помещение было таким мрачным, что позже я стану называть его «темницей». Он показал на комод у одной стены, где хранились массажные масла и проигрыватель компакт-дисков, который он велел мне загрузить. К тому времени я уже привыкла выбирать музыку перед каждодневным «сеансом». Еще в Палм-Бич я приучилась угадывать настроение Эпштейна и решать, какой из его любимых альбомов поставить. Иногда он предпочитал оперу, иногда классическую музыку. Единственными его любимыми поп-исполнителями были вокалистки-женщины: Уитни Хьюстон и Селин Дион.

Не помню, какой диск я выбрала в тот день. Помню лишь, что, когда я удовлетворила Эпштейна сексуально, меня проводили в квартиру в доме, принадлежавшем его брату Марку, на Шестьдесят шестой Восточной улице. В тот единственный вечер, который провела там, я наслаждалась уединением, но моя свобода оказалась недолгой. На следующее утро я по глупости отправилась на долгую прогулку, впервые открывая для себя Нью-Йорк. Я долго бродила по улицам, исполненная благоговения. Помню, что небоскребы, окружающие Центральный парк, напоминали игрушечных солдатиков, стоявших по стойке смирно. На тротуарах было множество людей, которые вышли насладиться морозным днем. У меня было немного денег, и я купила одноразовую камеру «Инстаматик» — первую из многих, которые я приобрету в следующие месяцы. Я не знала, долго ли еще мне удастся смотреть мир в качестве сопровождающей Эпштейна, поэтому хотелось, чтобы фотографии напоминали мне, где я побывала.

Из-за того, что у меня не было сотового телефона, Эпштейн и Максвелл не могли связаться со мной, и, когда я вернулась в особняк Эпштейна, и он, и Максвелл расхаживали у входа, вне себя от злости.

— Где ты была? — сердито спросил Эпштейн, а Максвелл смерила меня злобным взглядом.

Тогда я в последний раз видела квартиру на Шестьдесят шестой улице. Начиная с того дня всякий раз, когда мы приезжали в Нью-Йорк, я ночевала в доме Эпштейна, в спальне на пятом этаже, в просторном помещении, напоминающем мансарду, с лепниной и позолотой, где взгляд сразу приковывало огромное настенное панно, от которого у меня мурашки бежали по коже, — на нем изображались дикие кабаны, пожирающие скелеты других животных, на которые смотрели плачущие дети. В доме имелась система внутренней связи, через которую Эпштейн вызывал меня. Я быстро поняла, что заставлять его ждать не стоит.

Сейчас, когда я вспоминаю убранство в домах Эпштейна, во мне просыпаются противоречивые чувства. Во многих репортажах СМИ заостряют внимание на роскоши, которой окружал себя Эпштейн; тем самым репортеры как бы намекают, что девочкам, которых Эпштейн делал своими жертвами, на самом деле повезло, потому что они очутились в такой обстановке. Не хочу поддерживать этот унизительный подход. Конечно, путешествуя с Эпштейном, я очутилась среди такой роскоши, какой прежде и не знала.

Не стану спорить, спать под простынями из великолепного египетского хлопка приятнее, чем на белье из дешевого полиэстера. Но за удобства гламурной жизни Эпштейна — хотя я, конечно, отдавала им должное и даже наслаждалась ими — приходилось платить ужасную цену. Из-за чего я чувствовала себя в том педофильском мире как дома? Дело не только в богатстве Эпштейна, но и в прежнем насилии, которому я подвергалась на скромной Рэкли-роуд.

Не сразу до меня дошло, что Эпштейн и Максвелл укрепляли свою власть надо мной, предлагая мне в некотором смысле новую семью. Эпштейн был в ней патриархом, Максвелл — матриархом, и их роли не просто подразумевались. Максвелл любила называть девочек, которые регулярно обслуживали Эпштейна, своими «детьми». Однажды они с Эпштейном взяли меня на выставку яхт в Палм-Бич и целый день представляли всем как свою дочь — просто забавы ради. Несмотря на всю абсурдность происходящего, мне было приятно. Учитывая мое прошлое, не таким приятным было желание Эпштейна, чтобы я называла его «папочкой» во время секса.

Хотя я едва ли могла о том судить, мне часто казалось, что Эпштейн и Максвелл вели себя как настоящие родители. Например, в первый раз, когда мы вместе ели, их привели в ужас мои манеры за столом. Максвелл научила меня пользоваться ножом и вилкой — да, именно так — и складывать салфетку на коленях, как подобает цивилизованным людям. Позже она учила меня пользоваться косметикой, одеваться, возила к парикмахеру (известный стилист Фредерик Феккаи стриг многих девочек из «мира Эпштейна», в том числе меня). Конечно, даже тогда я в глубине души понимала, что она записывает меня к своим дантистам, которые отбеливают мне зубы, или посылает меня в салон на эпиляцию, чтобы угодить Эпштейну. Иногда Максвелл играла в моей жизни еще более важную роль. Однажды осенью 2000 года мы слушали в машине «Yellow», песню группы Coldplay, и мелодия так мне понравилась, что не выходила у меня из головы. Через день Максвелл подарила мне диск с этой песней. Кроме того, она подарила мне первый мобильный телефон. Конечно, ее устраивало, что я была на коротком поводке, и они с Эпштейном могли пользоваться мною. Но подарок, помимо прочего, служил и слабой защитой. Я не слишком хорошо разбиралась в матерях, но в те первые дни я иногда представляла Максвелл своей матерью.

* * *

После нескольких дней на Манхэттене и многочисленных «сеансов» в «темнице» мы отправились на Литл-Сент-Джеймс, который оказался таким красивым, как его описывал Эпштейн. На острове, окруженном прозрачной бирюзовой водой, имелось три частных пляжа; роскошь дополняли два бассейна, вертолетная площадка и собственная система опреснения воды. Вдобавок к внушительному главному зданию с синей крышей, на острове построили гостевые домики, выкрашенные в яркие карибские цвета: светло-желтый, мятно-зеленый, кораллово-розовый. На острове были также солнечные часы размером с загон для лошадей и причал, где под соломенной крышей покачивался на воде тридцатипятифутовый скоростной катер Донзи. Эпштейн хвастал, что катер обошелся ему в 60 тысяч долларов. Вдоль пляжа Эпштейн построил несколько беседок или павильонов для массажа и всего остального. Если бы не то, что там творилось, остров можно было бы назвать райским.

Во время первой поездки на Карибы, когда не обслуживала Эпштейна, я открывала для себя ритмы островной жизни. Поскольку тогда мне не нужно было развлекать важных гостей, как в последующие приезды, я часами прыгала на водном батуте рядом с причалом и любовалась пестрыми рыбками, которые плавали в воде. Кроме того, мы часто плавали с аквалангами, ныряя с яхты Эпштейна. Однажды я заплыла в стаю медуз, и все тело у меня было в ожогах. Кожу нестерпимо жгло. Максвелл попросила у капитана яхты уксус, который должен был облегчить боль, но найти его не удалось.

— Ляг на палубу, — велела Максвелл.

Когда я легла на спину, она спустила бикини и помочилась на меня. Понимаю, это звучит мерзко, однако лечение сработало: боль ослабела. В другой раз оказалось, что мы с Максвелл обе любим искать сокровища на пляже.

— Раньше здесь причаливали пираты, — сказала она, пока мы бродили по песку, разыскивая обточенные водой стекляшки и куски дерева. Мне хотелось верить, что я ей нравлюсь.

Эпштейн продолжал вести себя как мой наставник. Иногда мы часами сидели у него в парной, и он рассуждал на такие темы, о которых я раньше не слышала: теория игр, например, или эволюционная биология, производные финансовые инструменты, математические основы человеческого языка. Кроме того, он давал мне читать книги. Многие из них были посвящены сексу, например, «Лолита» Набокова или «История О» Полин Реаж. И все же его требование, чтобы я их прочитала, казалось выражением доверия. Часто Эпштейн говорил мне то, что я хотела услышать: что я умна и у меня большие перспективы.

По вечерам Эпштейн, Максвелл, Тейлер, Келлен и я собирались перед громадным телевизором в главном здании, брали ведра с попкорном, смотрели фильмы и телесериалы. Эпштейну особенно нравился «Секс в большом городе», который его смешил. Но такие уютные вечера иногда быстро переходили в сексуальную оргию. Тогда на лице Эпштейна появлялось мрачное отстраненное выражение, и я понимала, что ему необходимо «закончить» прямо сейчас. Когда такое происходило, если я бывала с Эпштейном и Максвелл, Максвелл приказывала мне снять блузку и делать все, что хочет Эпштейн. В такие минуты мне бывало труднее уйти от истины: для них я была всего лишь орудием, которым пользовались ради их удовольствия.

Сейчас я понимаю, что последнее тоже было отголоском моего детства. Я ненавидела сексуальные обязанности, исполнения которых требовали от меня Эпштейн и Максвелл, но я торговалась сама с собой, совсем как в то время, когда меня насиловал отец: «Поскорее покончи с самым мерзким, чтобы можно было продолжать хорошее».

Я много думаю, почему Эпштейн по-своему благоволил ко мне. Весь мир узнал от многих других его жертв, что Эпштейн предпочитал девочек почти или совсем без сексуального опыта.

По словам многих жертв, ему нравилось смотреть на смущение неопытных девочек, когда он, пожилой мужчина, знакомил их с сексом. Из-за того, что меня сексуально насиловали еще до встречи с Эпштейном, я не могла дать ему такого удовлетворения. Правда, я стала считать, что давала Эпштейну что-то другое, что ему требовалось, — что-то, чему я научилась у предыдущих абьюзеров. Я умела анализировать обстановку — или выражение лица Эпштейна — и вести себя соответственно, то есть так, как ему требовалось в данный момент. Я могла слиться с мебелью, стать невидимкой или, наоборот, изображать удовольствие. В отличие от некоторых других повторных жертв Эпштейна, которые ревновали или пытались завязать с ним «отношения», я держалась отстраненно и никогда ничего не требовала. Задолго до встречи с Эпштейном меня приучили ценить любые знаки привязанности, какие я могла получить. Эпштейну это нравилось.

Хотя у меня нет никаких доказательств, по-моему, возможно, что во мне, ребенке, подвергшемся насилию, Эпштейн видел кусочек себя самого. Лишь однажды я спросила его о детстве. Я понимала, что нельзя спрашивать напрямую, подвергался ли он насилию в раннем возрасте. Вместо того я осторожно осведомилась, счастливым ли было его детство. Думаю, он догадался, на что я намекаю, и оборвал меня, не дав договорить. Я поняла, что этот вопрос лучше никогда не поднимать. На допросе много лет спустя, когда его спросили, подвергался ли он сексуальному насилию в детстве, Эпштейн отказался отвечать, сославшись на свое конституционное право не свидетельствовать против себя. Может быть, я ошибаюсь, но всегда считала, что он в детстве тоже подвергался домогательствам в том или ином виде. Конечно, это не ослабляет кошмарности его преступлений, но может хотя бы частично их объяснить. Я знаю, что Эпштейн был эмоционально сломлен, лишен каких-либо способностей формировать глубокие отношения с другими. Но родился ли он таким или стал в результате пережитого насилия, разрушившего его способность к эмпатии, никто никогда не узнает.