После ужина в Перте (Австралия) я не спеша провожу время в любимом местном торговом центре, который вечером в четверг открыт допоздна. Нашей двенадцатилетней дочери Элли, которая уже выше меня и еще растет, нужна новая одежда.

— Мама, как ты думаешь, это мне подойдет? — спрашивает она, показывая мне черные брюки карго.

Всю жизнь терпя добродушные насмешки двух старших братьев, Элли часто кажется настоящим сорванцом: спортивная, способная, она ничего не боится. Всего миг назад она превратила магазинную тележку в гоночную машину — сначала разогналась, затем запрыгнула в нее, встав обеими ногами на заднюю ось, и, широко улыбаясь, катила по широкому проходу. Теперь мы в бутике для подростков. Когда мы только вошли, я увидела оранжевый летний сарафан. Я знала, что на ней он будет выглядеть чудесно, но, когда сказала об этом, Элли покачала головой и скорчила такую гримасу, как будто я выжила из ума. Я не настаивала. С Элли так не работает. Поэтому я обрадовалась, когда увидела, как она вернулась и снова рассматривает сарафан. Элли уже выбрала две пары брюк и футболку оверсайз с Guns N'Roses, но я понимала: она думает, может быть, красивый сарафан — вовсе не так плохо. Не глядя на меня, она кидает сарафан в кучу выбранных вещей и идет в следующий проход.

Еще через несколько минут наша тележка полна до краев.

— Элли, ты готова? — спрашиваю я.

Моя дочь кивает и идет к кассам. Именно тогда я вижу на витрине большие полосатые оранжево-желтые пляжные полотенца. Я знаю, что не должна, но устоять не могу. Хватаю шесть штук и иду к кассе, хотя заранее могу предсказать, как рассердится муж, когда мы вернемся домой.

С тех пор, как я стала мамой, у меня развилась зависимость от покупки новеньких простыней, наволочек и полотенец. Я сразу понимаю: мною движет простое желание обустроить семейное гнездышко, чтобы детям было уютно и они чувствовали себя любимыми. Но Робби считает, что дело в чем-то другом — таком мощном, что он закатывает глаза и кричит: «Дженна! Нет! В нашем доме полотенец хватит на целую армию!» Всякий раз, когда он так протестует, я всегда обещаю «почистить шкаф», а Робби покорно вздыхает. Понимаю его досаду, но тут ничего не поделаешь. За постоянной потребностью заполнить наш дом новыми, свежими вещами лежит чувство, которое невозможно оттолкнуть. Несмотря на то что прошло много времени, я помню, какой грязной чувствовала себя когда-то. Я сделаю что угодно, лишь бы мой мир был чистым.

* * *

Многих молодых женщин, в том числе и меня, критикуют за то, что мы, уже сообразив, что он от нас хочет, раз за разом возвращались в логово Эпштейна. Как вы можете жаловаться на сексуальное насилие, спрашивают некоторые, если без труда могли держаться от него подальше? Если вам не нравилось чувствовать себя грязными, вы просто могли уйти и не возвращаться. Но такое отношение несправедливо сбрасывает со счетов то, что пережили многие из нас до того, как мы встретили Эпштейна, а также его способность вычислять девочек, чьи раны делали их особенно уязвимыми для него. Нескольких из нас растлевали и насиловали в детстве; многие росли в бедности и даже были бездомными. До встречи с Эпштейном одна из его жертв видела, как ее отец избил восьмилетнего мальчика до смерти; другая присутствовала при самоубийстве ее парня. Мы были девочками, о которых никто не заботился, а Эпштейн делал вид, будто мы ему небезразличны. Иногда мне кажется: он даже верил в то, что мы ему небезразличны. Манипулятор, прекрасно умевший угадывать желания других, он бросал нечто похожее на спасательный круг тонувшим девочкам, у которых ничего не было, девочкам, которые мечтали о лучшей жизни и хотели стать лучше. Тем, кто мечтал о карьере танцовщиц, он предлагал уроки танцев. Девочкам, которые хотели стать актрисами, он говорил, что поможет получить роли. Если они признавались, что единственное их желание — рисовать, он покупал им холсты и знакомил с важными фигурами в мире искусства. А потом он делал с ними самое плохое.

Незадолго до того, как встретила Эпштейна, я хотела одного — научиться чему-то, что даст мне средства к существованию, возможность жить независимо. По крайней мере, так я себе внушала. Однако теперь, оглядываясь назад, с высоты прожитых лет, прекрасно понимаю: в подростковом возрасте я хотела и чего-то другого. Что сказал обо мне Эпштейн в тот первый вечер? Он сказал, что я «та, кого хочется держать рядом»… Теперь вы уже знаете, как долго я надеялась услышать нечто подобное — и верить, что я достойна того, чтобы держать меня рядом. Всякий раз, как я приходила в особняк Эпштейна в те первые дни, он или Максвелл платили мне, доставая две, а иногда три стодолларовые купюры из большой пачки в черной дорожной сумке. Но деньги — не единственное, что заманивало меня в их искаженный мир. Очень много лет меня сексуализировали против моей воли, и я выживала потому, что молча соглашалась. Даже будучи девочкой на пороге женственности, я стремилась угождать, пусть даже угождение другим дорого мне обходилось. В течение десяти лет мужчины облачали сексуальные домогательства в ложную мантию «любви». Эпштейн и Максвелл знали, как подтолкнуть на кривую дорожку.

На следующий день после «собеседования» я последовала совету Максвелл и вернулась в розовый дом за высоким забором. Во время моего второго визита на Эль-Брилло-Уэй я снова следом за Максвелл поднялась по розовой лестнице, обогнула огромную кровать и вошла в комнату с зеленым массажным столом. Эпштейн снова лежал на нем голый. Максвелл снова начала с приемов, которым могла следовать профессиональная массажистка. И снова через несколько минут Эпштейн, у которого были густые седые волосы и длинное лицо, напоминавшее одним модного дизайнера Ральфа Лорена, а другим — актера Ричарда Гира, перевернулся на спину, и «массаж» перешел в секс. Возможно, вы гадаете, почему они вдвоем по-прежнему притворялись, будто дают мне урок массажа. Почему они не потащили меня сразу в спальню? По-моему, фарс должен был выбить меня из равновесия. Разве я сама не говорила, что хочу научиться массажу? Но, кроме того, насилие в «терапевтической» обстановке сочеталось с представлениями Эпштейна о сексе. Скоро он объяснит, что ему необходимо достигать оргазма три раза в день. Это биологическая потребность, говорил он, как дыхание или еда.

Для него секс не был связан ни с близостью, ни с любовью. Это был чисто физиологический процесс. Эпштейн считал секс своего рода лечебной процедурой — такой, которую, по его предпочтению, проводили сексапильные молодые девушки вроде меня.

Мой второй визит в розовый дом все же отличался от первого, потому что в тот раз Максвелл и Эпштейн официально назначили себя моими сексуальными наставниками. Почти как Рон Эппингер, когда я была его пленницей, они подчеркивали, как важно научиться тому, что нравится мужчинам; они говорили, что для меня начался «период обучения». Если я, например, занималась с Эпштейном оральным сексом, он велел мне действовать медленнее.

— Тебе нужно довести мужчину до оргазма, а не просто дать ему оргазм, — учил он.

Максвелл предупреждала: ни одному мужчине не нравится, когда женщина говорит во время прелюдии.

— Спрашивать: «Как тебе нравится?» — нормально, — говорила она. — Но в основном ты должна молчать.

Потом Максвелл присоединилась к Эпштейну и ко мне в парной. Пока Эпштейн рассказывал о себе — он был успешным финансистом, который, по его словам, использовал свои таланты к выгоде только самых избранных клиентов, — Максвелл приказала мне массировать ей ступни и икры. Я встала перед ней на колени и повиновалась.

Очевидно, я обязана была угождать не только Эпштейну, но и Максвелл.

Через день Максвелл позвонила мне в «Мар-а-Лаго».

— Нужно, чтобы ты снова пришла сегодня вечером, — сказала она суше, чем обычно.

Успешно завербовав меня, Максвелл выключила обаяние. Я сказала, что приду, и через несколько часов отец высадил меня у дома. Дворецкий провел меня на кухню, предложил напитки и фрукты, которые были красиво разложены на маленьком блюде. Я проголодалась, поэтому села и приготовилась откусить кусочек, когда появилась Максвелл и бросила на меня холодный взгляд. Я вскочила, как будто она застала меня с ложкой в банке варенья.

— У меня появились планы, поэтому сегодня ты действуешь самостоятельно, — сказала Максвелл. — Джеффри ждет тебя наверху. Не разочаруй его.

Меня мутило от волнения, когда я поднималась по винтовой лестнице — впервые в одиночку. Максвелл не защищала меня от Эпштейна, вовсе нет. Но я поняла, что без нее останусь с ним совсем одна, и мне стало страшно. Мои чувства были обострены. Я ощущала запах чистящих средств, которыми пользовались уборщицы. На закате в окна проникал золотистый свет, и я позволила себе более пристально вглядеться в фотографии, висевшие на стенах. Их было так много: девушки топлес, девушки без трусиков, девушки с застенчивыми лицами, девушки со спины, с затемненными лицами.

В массажной комнате Эпштейн, как всегда, лежал лицом вниз. Он обернулся, жестом показал мне наряд школьницы — клетчатую юбку, белую накрахмаленную блузку, гольфы — и велел все это надеть.

— Трусики сними, — велел он.

Я так и сделала, а потом занялась с ним сексом, как он потребовал. В тот день он все время критиковал меня.

— Стоп-стоп! — не раз говорил он. — Мы не так тебя учили. Начинай сначала.

Он также приказывал мне быть более «вовлеченной». Мужчины любят, когда женщины показывают, что им нравится секс, говорил он. Я должна постараться.

— Расслабься! — требовал он.

Через полчаса, когда «сеанс» закончился, я снова вытерла Эпштейна двумя теплыми полотенцами.

Начиная с того дня, когда Эпштейн и Максвелл бывали во Флориде, я ежедневно приезжала на Эль-Брилло-Уэй. Иногда мы с Эпштейном оставались в массажной комнате одни. В другие дни к нам присоединялась Максвелл или еще одна молодая женщина, брюнетка по имени Сара Келлен, которую мне представили как помощницу Эпштейна. Эпштейну нравилось смотреть на женщин вместе. Я не получала удовольствия. Мало-помалу меня втянули в круг «девочек Эпштейна». Например, однажды Максвелл, как обычно, повела меня наверх, но потом повернула налево, прочь от массажной комнаты, в желтую гостевую комнату, где останавливалась Эмми Тейлер, голубоглазая блондинка, личная помощница Максвелл. Тейлер, британка, которую Максвелл в шутку называла своей «рабыней», уже была там; она курила на балконе. К тому времени я уже знала, что Эпштейн терпеть не может сигареты. Он считал табак таким же ядом, как алкоголь. Табак был в доме под запретом. Но Тейлер стояла на балконе и выпускала дым; Максвелл присоединилась к ней; она закурила и глубоко затянулась. Когда сигарету предложили мне, я взяла ее; мне хотелось быть такой же, как они. Тогда я, правда, особенно не курила, поэтому вдохнула слишком глубоко и закашлялась.

— Ты, наверное, неопытная, — поддразнила Максвелл, и они с Тейлер захихикали.

Я не знаю, что на меня нашло, но, отдышавшись, я ответила:

— Уж лучше быть неопытной, чем старухой с хроническим кашлем.

Максвелл не привыкла, что ей отвечают; ей нравилось, когда за ней оставалось последнее слово.

— Туше! — сказала она, стряхивая пепел на перила и в патио внизу.

Отвечать Максвелл было рискованно, но в тот день я, наверное, все сделала правильно, потому что следующие несколько минут она, Тейлер и я болтали и смеялись, как подружки, которые прогуливают школу. Потом я извинилась, сказала, что мне надо почистить зубы, и побрызгалась спреем, чтобы избавиться от запаха никотина. Эпштейн ждал меня. Меня ждала работа.

Когда я стала постоянно приходить в дом Эпштейна, мне было трудно избавиться от унижения из-за корыстного характера отношений. Так, например, Эпштейн охотно объяснял мне, что он приказал выкрасить дом в розовый цвет, потому что «я люблю розовый. Розовый — цвет вагины!». Но многие мои отношения с мужчинами были унизительными; поэтому я решила считать отношения с ним трудной задачей. Может быть, думала я, мне удастся сделать так, чтобы и они что-то сделали для меня. Конечно, нельзя забывать, как мало надежды у меня оставалось. Пока Эпштейн использовал меня для удовлетворения своих извращенных потребностей, я думала: может быть, он также поможет мне совершенствоваться. Если они с Максвелл выполнят обещание и отправят меня на курсы массажистов, может быть, мне удастся выйти на дорогу свободы и процветания. Я внушала себе, что игра стоит свеч.

Но позже, недели через две после того, как я с ними познакомилась, Эпштейн поднял ставку.

Я была наверху и приводила себя в порядок после очередного «сеанса массажа», когда Эпштейн велел мне прийти к нему в кабинет.

— Как насчет того, чтобы ты бросила свою работу в «Мар-а-Лаго», — предложил он, — и перешла ко мне на полную ставку?

Не зная, как ответить, я призналась, что устаю от ежедневной двойной нагрузки — сначала в спа-центре, потом на Эль-Брилло-Уэй. Эпштейн кивнул.

— Я хочу все для тебя упростить, — сказал он.

Но у него было несколько условий. Как его работница, я обязана являться к нему по первому зову, днем и ночью. Никаких исключений. Я должна была подчиняться беспрекословно. Как говорится, когда он приказывал: «Прыгай!» — я должна была спрашивать: «Насколько высоко?» И еще одно: мне больше нельзя жить в трейлере на участке родителей. Если они увидят, как я прихожу и ухожу в любое время дня и ночи, они могут что-то заподозрить, сказал Эпштейн, а ему этого не надо. Он протянул мне пачку наличных — в ней было около 2500 долларов.

— Вот, возьми, — сказал он, — и сними себе квартиру.

Я была поражена. Прежде я никогда не держала в руках столько денег. Я поблагодарила его, хотя в голове зародилось беспокойство. К тому времени я уже видела многочисленных девушек, которые к нему приходили. Многие побывали у него лишь один раз и больше не возвращались. Если он так быстро избавлялся от других, может быть, он рано или поздно вышвырнет и меня? Глупо было полагаться на него и думать, что он поможет мне зарабатывать. Должно быть, Эпштейн почувствовал мои сомнения, потому что вдруг протянул мне нечеткий, зернистый снимок. Я сразу узнала своего младшего брата, хотя его снимали издалека. Скайди стоял спиной к камере; я видела его рюкзак и очертания щеки. Мне стало страшно. Зачем Эпштейну фотография того, кого я любила больше всех на свете?

— Мы знаем, в какую школу ходит твой брат, — сказал Эпштейн. Подождав немного, пока до меня дойдет смысл, он приступил к делу: — Ты никому не должна говорить, что происходит в этом доме. — Он улыбался, но угроза была ясна: если мне захочется выдать его и обратиться к властям, он причинит вред Скайди. Я подняла голову. Он смотрел на меня в упор: — А полицейское управление Палм-Бич у меня в кармане, так что они ничего не будут делать.

Его угроза еще ворочалась в моей голове через несколько дней, когда Эпштейн невзначай упомянул, что знает Эппингера — не близко, по его словам, но они однажды встречались на вечеринке. Новость лишь подкрепила мою догадку о том, как все происходит в нашем мире. Прожив почти семнадцать лет, я поняла: некоторые мужчины принуждают детей заниматься с ними сексом — и никаких последствий для них это не имеет. Поэтому мысль о том, что Эпштейн и Эппингер знакомы, сразу показалась мне логичной. Просто так обстоят дела. У меня нет выбора, решила я. Я должна подчиниться и стараться сделать все возможное — если не ради меня, то ради Скайди.