Представьте себе девочку в свежеотглаженной белой форме, которая сидит за мраморной стойкой в приемной. Ей шестнадцать лет, к ее груди приколота именная бирка. Девочка стройная, с веснушчатым детским лицом, и ее длинные светлые волосы стянуты резинкой. Новая служащая на курорте Мар-а-Лаго, она обычно находится в раздевалке и раздает полотенца. Но в тот очень жаркий день в спа по большей части никого нет. Поэтому девочка сидит за стойкой в открытой приемной, под навесом, который дает тень. Девочка читает книгу по анатомии, взятую в библиотеке. Девочка любит читать и надеется, что изучение этой книги позволит ей получить кое-что, чего ей так долго недоставало — цель в жизни. Интересно, думает она, каково это — в чем-то достичь совершенства?

Подняв глаза, я вдруг вижу поразительно красивую женщину с короткими темными волосами, которая быстро приближается ко мне.

— Здравствуй, — тепло говорит женщина.

Ей на вид под сорок, и ее британский акцент напоминает мне Мэри Поппинс. Я не разбираюсь в стиле модных дизайнеров, но догадываюсь: ее сумочка стоит больше, чем грузовик моего отца. Женщина протягивает мне холеную руку для рукопожатия.

— Гилейн Максвелл, — представляется она (свое имя она произносила именно так — «Гилейн»). Пожатие у нее крепкое. Я указываю на свою именную бирку.

— Я Дженна, — говорю я, улыбаясь, как меня учили. Служащие «Мар-а-Лаго» должны показывать гостям, что им здесь рады.

Гостья скашивает глаза на мою книгу, которую я испещрила заметками на клейких листочках.

— Интересуешься массажем? — спрашивает она. — Как замечательно!

Вспомнив о своих обязанностях, я предлагаю этой обворожительной женщине напитки; она просит принести ей горячий чай. Я иду за чаем, приношу ей дымящуюся чашку. Ожидаю, что на том наш разговор и окончится, но женщина продолжает говорить. По словам Максвелл, она знает одного богатого человека — давнего члена клуба «Мар-а-Лаго», — которому нужна массажистка, чтобы путешествовать с ним.

— Ты подрабатываешь массажем? — спрашивает она.

— Нет-нет, — отвечаю я, беспокоясь, что у нее сложилось ложное впечатление обо мне. — Я не умею делать массаж, но надеюсь когда-нибудь научиться.

Моя неопытность ее нисколько не волнует.

— Не сомневаюсь, ты станешь потрясающей массажисткой, — не сдается она, оглядывая меня с головы до ног. — Придешь на собеседование?

Я кошусь на библиотечную книгу с изображениями мышц и сухожилий.

— Я пока не слишком хорошо разбираюсь в анатомии, — вновь говорю я, но Максвелл качает головой.

Самое главное, уверяет она, — мое желание учиться.

Если я произведу хорошее впечатление на ее друга, продолжает она, он с радостью оплатит мое обучение. Он математик — гений, который обладает замечательной способностью зарабатывать деньги.

— Он любит помогать людям, — говорит Максвелл и добавляет: дом этого богача здесь же, в Палм-Бич, меньше чем в двух милях от Мар-а-Лаго. — Поедем, познакомься с ним, — предлагает она, и ее красивое лицо сияет. — Давай сегодня после работы.

Даже сейчас, двадцать с лишним лет спустя, я помню, как тогда разволновалась. Неужели мои мечты стать профессиональной массажисткой могут осуществиться так быстро? Что-то в том, как эта красивая, обходительная женщина сосредоточилась на мне, намекает на такую возможность. Я сказала ей, что сначала должна получить разрешение отца, но я правда хочу поехать. Поэтому по ее указанию я записала номер ее телефона и адрес ее богатого друга: Эль-Брилло-Уэй, дом 358.

— Надеюсь, до скорого свидания! — говорит Максвелл и машет правой рукой, слегка сгибая ее в запястье.

Потом она уходит.

В следующий же перерыв я побежала на теннисные корты, чтобы сказать отцу, что меня ждет возможность, способная изменить мою жизнь. Он предложил отвезти меня туда после работы. Я иду к телефону у стойки у входа в спа, звоню Максвелл и говорю, что мы приедем.

— Великолепно, — отвечает она. — До скорого!

Через несколько часов отец подвез меня по Саус-Оушен-авеню на Эль-Брилло-Уэй, короткую улицу, с двух сторон окаймленную живыми изгородями, которая примыкает к Береговому каналу Палм-Бич. Поездка занимает пять минут; по пути мы почти не разговариваем. Моему отцу не нужно объяснять, как важно заработать лишний доллар.

Мы остановились перед высокой стеной с номером 358, предпоследним домом слева, отец нажал кнопку и заговорил в интерком. Отъехали металлические ворота, мы очутились на подъездной аллее, обсаженной пальмами, и вскоре подъехали к двухэтажному широкому шестикомнатному особняку. Судя по бесчисленным документальным фильмам, вышедшим в последнее время, дом перекрасили в безвкусный белый цвет. Но летом 2000 года дом, к которому мы подъехали, был ярко-розовым, как «Пепто-Бисмол»[1].

Желая быть пунктуальной, я выпрыгнула из машины еще до того, как отец заглушил мотор, подошла к большой деревянной парадной двери и позвонила.

Нам открыла Максвелл; она вышла, оставив дверь открытой, и пожала руку отцу.

— Спасибо за то, что привезли ее, — сказала она, расточая улыбки, но сейчас я понимаю: ей не терпелось, чтобы он поскорее убрался. — Мы благополучно доставим Дженну домой, — обещала она, практически заталкивая отца в машину.

Потом Максвелл развернулась и ввела меня в элегантную прихожую с винтовой лестницей и огромной люстрой в виде звезды.

— Джеффри очень хочет с тобой познакомиться, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Пойдем!

Шагая за ней, я старалась не глазеть на стены, увешанные фотографиями и рисунками голых женщин. Наверное, думала я, так принято у богачей с утонченным вкусом.

«Спокойно! — велела себе я. — Не показывай, как ты нервничаешь». Я сосредоточилась на ступеньках, покрытых розовым плюшевым ковром. Когда мы дошли до площадки второго этажа, Максвелл повернула направо и завела меня в спальню. Мы обошли огромную кровать и вошли в примыкающую комнату с бирюзовым массажным столом. На нем лицом вниз, положив голову на скрещенные руки, лежал голый мужчина. Услышав наши шаги, он приподнял голову, чтобы посмотреть на меня. Помню его кустистые брови, глубокие морщины на лице и улыбку Чеширского Кота.

— Поздоровайся с мистером Джеффри Эпштейном, — велела Максвелл.

Но, прежде чем я успела поздороваться, мужчина обратился ко мне:

— Можешь называть меня просто Джеффри.

Я кивнула седовласому незнакомцу, а он снова лег. Тогда ему было сорок семь лет — он был почти в три раза старше меня.

Косясь на голую заднюю часть Эпштейна, я посмотрела на Максвелл, желая получить наставления. Мне никогда еще не делали массаж, тем более я не делала его сама. И все же я думала: «Разве ему не положено лежать под простыней?»

Судя по выражению лица Максвелл, нагота Джеффри ее нисколько не смущала.

«Успокойся, — велела я себе. — Не упусти такую возможность!»

Я хотела быть хорошей ученицей. Палм-Бич находился всего в шестнадцати милях от Локсахатчи, но из-за экономических различий казалось, что он гораздо дальше.

Я решила понять, как все происходит у богачей. Кроме того, хотя мужчина на столе был голым, я ведь не находилась с ним наедине. Благодаря стоящей рядом женщине мне дышалось свободнее.

«Притворись, а потом все получится», — думала я, стараясь напустить на себя бывалый вид.

Максвелл взяла инициативу на себя

— Сначала вымой руки. Горячей водой, — велела она и показала в сторону белой ванной, выложенной мраморной плиткой; к ней примыкали сауна и паровой душ, где я сделала то, что мне было приказано.

Потом Максвелл начала урок. Когда делаешь массаж, сказала она, надо все время держать одну ладонь на коже клиента, чтобы не пугать его.

— Главное — постоянство и плавность, — объясняла она и повернулась к столику, заставленному флаконами, выдавила лосьон на свою и мою ладони и показала, как убрать излишек, втерев его в предплечье, чтобы можно было работать, не прерывая ритма.

Затем мы встали у ног Эпштейна, по обе стороны стола. Максвелл быстро растерла ладони и положила их на пальцы его правой ноги. Она кивком дала понять, чтобы я проделала то же самое с его левой ногой.

— Делай то же, что и я, — сказала она.

Мы начали с пяток и ступней, затем двинулись вверх.

— Не выдергивай волоски на ногах, — предупредила Максвелл, объяснив, что наша цель — способствовать циркуляции крови, распространяя ее вверх по икрам.

Я внимательно слушала и подражала ей. Мы двигались все выше, к бедрам Эпштейна. Когда добрались до его ягодиц, я попробовала проскочить мимо и положила руки на поясницу. Но Максвелл накрыла мои ладони своими и направила к его заду.

— Важно не пропускать никакие части тела, — уточнила она. — Если пропустишь, кровь не будет течь как надо.

Лишь позже я поняла, как они вдвоем шаг за шагом разрушали мои оборонительные укрепления. Всякий раз, как мне делалось не по себе, один взгляд на Максвелл подсказывал: я принимаю происходящее слишком близко к сердцу. Так продолжалось примерно полчаса; на первый взгляд самый настоящий урок массажа. В то время как Максвелл поощряла меня («У тебя получается!»), Эпштейн задавал мне вопросы.

— Есть ли у тебя братья и сестры?

— Два брата, — ответила я.

— В какой школе ты учишься?

Я сказала, что бросила школу после девятого класса, но мне всего шестнадцать; я надеюсь все же получить аттестат зрелости.

— Есть ли у тебя парень?

Я призналась, что живу с парнем постарше в трейлере на участке родителей.

— Принимаешь ли ты противозачаточные? — спросил Эпштейн.

Не странный ли вопрос на собеседовании при приеме на работу? Эпштейн дал понять, что он просто хочет получше узнать меня. В конце концов, вскоре мне, возможно, предстоит путешествовать с ним. Я ответила, что принимаю таблетки.

— Ты молодец, — сказала Максвелл, когда мне удалось двигаться синхронно с ней.

— Расскажи про свой первый раз, — велел затем Эпштейн.

Я замялась. Какой работодатель интересуется, как его потенциальная работница потеряла девственность?

Но мне нужна была эта работа, поэтому я глубоко вздохнула и описала свое трудное детство.

— Меня домогался друг семьи, — уклончиво ответила я, — а после сбежала из дому и какое-то время жила на улице.

Эпштейн не испытал отвращения. Наоборот, отнесся к услышанному несерьезно и даже начал поддразнивать — какая я «плохая девочка».

— Ничего подобного, — возразила я. — Я хорошая девочка. Просто всегда оказываюсь не в тех местах.

Эпштейн поднял голову и ухмыльнулся.

— Все нормально, — сказал он. — Мне нравятся плохие девочки.

Потом он перевернулся на спину, и я испугалась, заметив его эрекцию. Конечно, я и прежде видела мужские половые органы, но такого не ожидала. Я невольно вскинула руки, словно желая сказать: «Хватит!» Но, когда я посмотрела на Максвелл, она оставалась невозмутимой. Не обращая внимания на возбужденный пенис Эпштейна, она положила обе руки на его грудные мышцы с правой стороны и начала их разминать.

— Вот так, — говорила она, не останавливаясь, как будто все было нормально. — Нужно отогнать кровь от сердца.

Не зная, правильно ли встревожилась, я снова стала следовать ее примеру, положив руки на левую сторону его груди, покрытой густыми седыми волосами. Двигая пальцы кругами, я чувствовала, как Эпштейн пожирает взглядом мое лицо, но я упорно не смотрела на него, сосредоточившись на том, ради чего, как мне казалось, меня туда позвали.

— Не кругами, — поправила Максвелл. — Не бойся слегка надавить.

Вдруг Эпштейн подмигнул ей и опустил правую руку к паху.

— Ты ведь не против? — спросил он, мастурбируя.

В тот миг внутри меня что-то перемкнуло. Как еще объяснить, почему мои воспоминания о том, что было дальше, разбиваются на зазубренные осколки? Максвелл с озорной улыбкой срывает с себя одежду, подходит ко мне сзади, расстегивает на мне юбку и через голову стаскивает с меня форменную футболку «Мар-а-Лаго»; Эпштейн и Максвелл смеются, увидев мои трусики в сердечках. «Как мило! Она еще носит трусики, как маленькая девочка», — сказал Эпштейн. Взяв электрический вибратор, он поместил его мне между ног. Максвелл велела мне щипать соски Эпштейна, а сама массировала свои и мои груди.

Меня заполнила знакомая пустота. Всего несколько минут назад я приехала в особняк Эпштейна, надеясь, что моя жизнь изменится к лучшему. И вот я вернулась к тому, от чего так старательно пыталась избавиться. Сколько раз я кому-то доверяла, а в результате мне причиняли боль и унижали меня! Но на сей раз разочарование было мучительным. Я винила во всем себя. «Неужели секс — это все, что от меня хотят?» — восклицал внутренний голос, а другой, более грубый голос, отвечал: «Да, идиотка. Ты ведь все знала заранее!» Во рту у меня пересохло; я чувствовала, как мозг отключается. Мое тело не могло бежать из той комнаты, но разуму невыносимо было там оставаться, поэтому я переключилась в режим автопилота: я была покорной, но решила выжить.

— Ущипни его сильнее! — сказала Максвелл, а Эпштейн застонал. Так я и сделала. — Сделай ему минет! — велела она, и я снова повиновалась.

Наконец Максвелл приказала сесть на Эпштейна верхом, чтобы он мог войти в меня. Я снова подчинилась. Когда он закончил, мне приказали принести два нагретых полотенца и вытереть его. Потом Эпштейн отправился в парную, а мне велел растереть ему ступни. Пока я это делала, встав перед ним на колени, он рассказывал мне историю парных и о том, как раскрытие пор позволяет токсинам выходить из тела. Важно принимать здоровые решения, продолжал он и добавил: «Я многому могу тебя научить». После той первой встречи Эпштейн хотел, чтобы я относилась к нему не как к хищнику, а как к наставнику.

Затем мы пошли в душ, где Максвелл велела мне намылить Эпштейна мылом и губкой. Я снова повиновалась. Эпштейн велел мне вымыть ему голову шампунем и помассировать. Я так и сделала.

— Ее хочется держать рядом, — сказал он Максвелл, словно меня там не было.

Когда Максвелл вышла из ванной, Эпштейн велел мне снять полотенце с теплого полотенцесушителя и вытереть его досуха. Я вытирала его, дрожа, так как сама была голая. Наконец он надел трусы, а я снова надела свою форму «Мар-а-Лаго» и вытерла размазавшуюся под глазами тушь.

Эпштейн повел меня по черной лестнице на кухню, где ждала Максвелл. Помню сверкающие приборы и чернобелый шахматный пол.

Максвелл протянула Эпштейну черную кожаную дорожную сумку; он достал оттуда две стодолларовые купюры и подтолкнул по столешнице ко мне.

— Вероятно, столько ты зарабатываешь за неделю в спа, — сказал он.

Они с Максвелл обменялись понимающими улыбками, как будто это было смешно.

— У тебя все замечательно получилось, — заворковала Максвелл. Она сказала, что у меня сильные руки, правильные инстинкты и огромный потенциал. — Ты естественная. Кто знает, куда это может тебя завести? Сможешь вернуться завтра? — Она потянулась за ручкой и бумагой, спросила номер моего мобильного телефона, но у меня его не было.

Я продиктовала ей свой рабочий телефон. А затем дворецкий, Хуан Алесси, — тот же, который вез Максвелл, когда она обратила на меня внимание в «Мар-а-Лаго», — вывел меня на дорожку, где я села на переднее пассажирское сиденье сверкающего черного «шевроле-сабурбана».

Лишь после того, как пристегнулась, я начала приходить в себя. Отдалившись от неминуемой угрозы, мой мозг снова заработал, а мне хотелось только одного — кричать. Во время получасовой поездки в Локсахатчи мы с Алесси не разговаривали. Я понимала: стоит мне открыть рот, и я заплачу, поэтому плотно сжимала губы. Тогда я не знала того, что десять лет спустя скажет мне психотерапевт: когда детей насилуют те, кого они любят, как меня насиловал отец, дети начинают верить, что любовь и боль, любовь и предательство, любовь и насилие всегда идут рука об руку. Я не знала, что жертвам насилия с трудом удается увидеть признаки опасности, потому что они становятся нечувствительными к неуместному поведению. Я не знала, что жертвы сексуального насилия, как правило, стремятся отдалиться от того, что происходит здесь и сейчас. Они как бы раскалываются на части: послушное тело и отстраненный мозг.

Пока черный внедорожник направлялся на запад, я понимала одно: я как выжатый лимон, будто кто-то залез в меня через горло и выскреб из меня внутренности серебряной ложкой.

Когда дворецкий высадил меня на Рэкли-роуд, я отправилась в дом родителей, а не в трейлер, где жили мы с Майклом. Я рассказала о собеседовании то, что ожидали услышать родители. Однако, учитывая, в каком состоянии находилась, я постаралась свести разговоры к минимуму. Я всегда краснею, когда расстраиваюсь; говоря о том, чему я научилась — отгонять кровь от сердца, двигаться последовательно, стараться, чтобы руки были теплыми, — я почувствовала, что мама заметила мои покрасневшие лицо и шею. Прежде чем она начала меня расспрашивать, я сказала, что очень устала и мне нужно принять душ. Наверное, целый час я сидела в душе на мокром кафельном полу, и слезы смешивались с горячей водой, которая омывала мою кожу.

Так начался период моей жизни, который разбирали и анализировали больше, чем любой другой. Подробности не доставляют мне никакого удовольствия; мне больно заново переживать то, что я делала и что делали со мной. Более того, когда я стараюсь соблюдая хронологию, описывать один грех за другим, я боюсь, что отвратительные подробности отвлекают от более общей истины. Да, Эпштейн и Максвелл применяли ко мне сексуальное насилие. Моему телу причиняли огромный вред. Но еще хуже был вред не физический, а психологический. С самого начала они манипулировали мной, заставляя совершать такие поступки, которые постепенно подтачивали меня, не давая понять, что происходит, и помешали мне защищаться.

С самого начала меня готовили к тому, чтобы я стала соучастницей в собственном разрушении. Из всех ужасных ран, которые они мне нанесли, это навязанное соучастие оказалось самым разрушительным.

Мне предстояло более двух лет вращаться на орбите Эпштейна и Максвелл. От меня требовалось делать то, что они просили, и всякий раз, когда они просили. Не было ни решеток на окнах, ни замков на дверях. И все же я была узницей, заключенной в невидимой клетке.