Выйдя от бабы Маши, мы с Василисой сразу же услышали протяжные, полные драматизма крики.

— Ах вы, окаянные! Тунеядцы! Паразиты на теле трудового народа! Сталина на вас нет! НКВД на вас наслать, отправить лес валить!

Голос принадлежал бабе Нюре, известной на весь поселок своим склочным характером и стаей гусей, которая под её началом гуляла по всему Колдухину.

Обойдя УАЗ, мы увидели живописную картину.

На сложенных у обочины толстых бревнах (остатках какого-то разобранного сруба) сидела компания местной молодежи. Это был знакомый мне Виктор и его приятели, они сидели на брёвнах, сжимая в руках банки с дешёвым энергетиком, и выглядели как римляне, осаждённые галлами.

Вокруг них, шипя и вытягивая шеи, бродила и беспрерывно пачкала та самая стая жирных белых гусей. Гуси никуда не спешили и методично покрывали бревна, землю и ботинки молодежи продуктами своей жизнедеятельности.

Баба Нюра, стоя чуть поодаль с хворостиной, дирижировала этим хаотичным оркестром.

— Идите нахрен, демоны преисподней! — орал один из парней, отпихиваясь ногой от особо наглого гусака.

— Это куда это ты его послал? — визжала бабка. — Да как ты смеешь! Расселись тут! Гусям пройти негде! Всё сидите и сидите, штаны протираете! Тунеядцы! Трутни, лодыри и дармоеды!

Василиса ускорила шаг.

— Граждане, прекратите нарушение общественного порядка! — гаркнула она своим фирменным полицейским голосом.

Баба Нюра осеклась, увидев представителя власти с одеялом под мышкой. Гуси, услышав громкий голос, недовольно загоготали и стали отступать.

Молодёжь облегченно выдохнула.

— Василиса Андреевна! — заголосила бабка. — Приструни их! Житья нет! Сидят тут с утра до ночи, музыку свою мерзкую слушают, семечки плюют! Для моих гусей это стресс, они от него могут похудеть.

— Анна Петровна, — устало сказала Василиса. — Улица — место общественное. Ребята алкоголь не пьют, ничего не нарушают. А вот ваши гуси перегораживают проезжую часть.

— Так никто ж не едет!

— Всё равно, помеха движению.

Бабка засопела, переваривая новый для себя юридический термин «помехи движению».

Василиса повернулась к компании. Её взгляд стал строгим, хотя серьёзность образа портило одеяло.

— А вообще, Анна Петровна права. Чего вы тут расселись? — спросила она. — Бабуся, конечно, перегибает, но доля правды в её словах есть. Здоровые лбы. Могли бы не бездельничать, а работать. Или учиться. Время — деньги.

Парень в центре, высокий, худой, с острыми скулами (это был Виктор, негласный лидер местной тусовки) мрачно усмехнулся.

— Работать? — переспросил он с горечью. — Так работы же в посёлке нет. Вообще нет, Василиса Андреевна. Все работодатели умерли, в магазинах штат укомплектован тётями Зинами на сто лет вперёд. Куда нам идти? В гусиные пастухи к бабе Нюре?

— Кто ищет, тот всегда найдёт, — бросила Василиса банальную истину, которая в Колдухине может звучать неуместно.

Я вмешался, потому что уже знал этих ребят (и даже немножко побил). Почтальон знает многое.

— Василиса, полегче, — сказал я, выходя вперёд.

Она удивлённо посмотрела на меня:

— Ты чего?

Я указал пальцем на Виктора:

— Витя не может уехать и найти работу в городе. Он единственный, кто ухаживает за парализованной бабушкой. Отец ушёл за хлебом пять лет назад и не вернулся, мать с онкологией в районе лежит. На ком дом? На Вите. Он ей памперсы меняет, между прочим.

Виктор опустил глаза, стиснув банку энергетика так, что жесть хрустнула. Про эту часть своей жизни он не особо любил рассуждать.

Я перевёл палец на коренастого парня в старой кожанке:

— Фазан, он же Борис. Единственный мужчина в доме. У него три младшие сестры и мать-алкоголичка. Он держит всё хозяйство: огород, свиней, кур. Если он уедет, например, на вахту, она всё пропьёт или дом спалит.

Я указал на третьего, с затравленным взглядом:

— Влад. Набрал микрокредитов, чтобы выплатить долги матери, которую развели мошенники. Теперь прячется здесь от коллекторов, потому что им лень ехать в такую дыру, как Колдухин.

— Марина, — я кивнул на девушку. — Ей просто некуда ехать. Ни диплома нормального, ни родни, ни знакомств за пределами Колдухина. Сирота при живых родителях.

— И Глеб, — я показал на последнего. — Ремонтирует бабкин дом, в котором живёт с ней же, пострадавший от пожара. Там крыши половина нет. Какая ему работа, если скоро зима, а у него клеёнка над головой?

Я обвёл их взглядом.

— То есть у каждого здесь есть железобетонная личная причина, по которой он не может встать и уехать в светлое будущее. Ты думаешь, им нравится тут торчать? На этих брёвнах, в гусином дерьме? Все их одноклассники, кто смог, кто был посвободнее или побогаче, разъехались. В Москву, в Питер, хоть в Краснодар. А они тут. Как привязанные. Якоря у них тяжёлые, Вася.

Повисла тишина. Звенящая, неловкая. Баба Нюра даже перестала махать хворостиной.

Виктор поднял голову и посмотрел на Василису с вызовом:

— Смотрите, Василиса Андреевна. Вы тут полгода служите. А Вадим всего ничего, пару недель почту носит. А он про нас всё знает. А Вы… Вы с народом работу не ведёте. С населением не общаетесь, только бумажки свои пишете.

Он хмыкнул:

— Я тут читал в интернете… Есть метод ирландских полицейских. Они плотно общаются с согражданами, знают каждого собаку по имени, пьют с людьми чай и не только чай, слушают их. И в Ирландии нет отчуждения и пропасти непонимания между полицией и народом. А у нас — есть.

Василиса от такой пламенной речи несколько раз моргнула.

С моей точки зрения, особой пикантности придавал тот факт, что она, как и я, была в первую очередь двоедушник, то есть профессию свою она использовала как базовое прикрытие, а не дело всей своей жизни. И тут, внезапно, ей прилетает критика за всю систему МВД.

Она вздохнула.

— Ладно, — сказала она сухо. — Я не буду на это отвечать.

Поскольку основную нашу проблему мы разрешили (Вилену/Ирину пристроили), народные волнения с участием гусей прекратились, она посчитала свой долг исполненным и пошла прочь, держа спину прямо.

Баба Нюра, почувствовала, что теперь ей никто не помешает вспомнить про Сталина, открыла было рот, чтобы продолжить скандал. Однако заметила, что её гуси, воспользовавшись заминкой, бодро ушли в сторону чужого огорода с капустой.

— Ах вы, ироды! Куда пошли, неслухи! — завопила она и прихрамывая, побежала за птицами.

Я остался с ребятами.

— Вадим, — сказал Виктор, протягивая мне руку. — Спасибо. Ты нормально её срезал. Респект.

Я неопределённо пожал плечами. Мне не хотелось обижать Василису, но и она мыслила слишком формально.

— Ребят, — сказал я, глядя на них. — А я смотрю, вы злые какие-то. Раздражительные, дёрганые. Глаза бегают.

Они переглянулись.

— У вас же синдром отмены, — констатировал я без обиняков. — Ломает вас. После того, как вы перестали принимать кое-какие… запрещённые и осуждаемые мной вещества, которые вам толкал цыган.

Я знал, о чём говорю, потому что лично стырил у наркотрафика сумку с дурью.

Виктор скривился:

— Да не только в этом дело, Вадим. Хотя и ломает, чего уж скрывать. Скучно было, вот и долбились. А сейчас что делать? Так-то мы на Василису нарычали, но она права, по сути. В Колдухине — тухляк. Болото. День прошёл и хрен с ним. Завтра такой же будет.

— Поверьте мне, — сказал я тихо, но веско. — Завтра будет другим. Скоро всё начнет меняться. Есть периоды спада, есть периоды подъёма. Как в физике, принцип маятника.

— Ага, — мрачно отозвался Виктор. — Только у нас в периоды спада хоть в петлю лезь. И это, Вадим, не фигуральное выражение. У нас за год в поселке четыре суицида. Безнадёга тут. Она же как радиация. Невидимая, но убивает.

Эти слова заставили меня вспомнить сообщение от мегалита. «Уровень счастья». «Смысл жизни».

Если здесь люди вешаются от тоски, то никакой Мегалит не поможет. Сначала надо дать им причину жить.

— А если бы у вас был клуб? — спросил я вдруг. — Нормальное место. С музыкой, с бильярдом, с кино? С интернетом нормальным? Вы бы не так тосковали? Вам же просто нехреном заняться по вечерам, кроме как на брёвнах сидеть и гусей гонять.

Глаза у них загорелись, но тут же погасли.

— Клуб… — мечтательно протянула Марина. — Было бы круто. Танцы… Фильмы… Разговоры.

— Да кто б нам его дал? — Виктор сплюнул под ноги. — Мы же тебе рассказывали. Старый ДК объявлен аварийным еще несколько лет назад. Там потолки стали падать. И всё. Пишите письма мелким почерком в «Спортлото». Пал Семёныч разводит руками — денег нет, но вы держитесь.

Он указал на другой конец улицы, где неприкаянным стояло старое, восстановленное после Войны ДК, огромное здание с колоннами, ныне мёртвое и холодное.

— Ну, я попробую что-то сделать, — сказал я.

— Ты? — усмехнулся Влад. — Почтальон? Ты волшебник, что ли?

— Только учусь, — подмигнул я. — Ладно, бывайте, народ. И не злите бабу Нюру.

Я пошёл к своей машине, оставляя их на бревнах. Поскольку с почтой я почти разобрался, бандероль мне баба Маша разрешила сегодня не отвозить, я решил вопрос с ДК не откладывать в долгий ящик.

Мегалит требовал счастья. Где его взять? Самый простой и быстрый способ дать счастье через молодёжь, она легче испытывает эмоции, как и дети. Им нужен досуг. Место, где они могут быть собой, где есть свет, звук и общение.

ДК — социальная точка сборки.

Если я смогу оживить или создать новый ДК, то сформирую практически на пустом месте мощный генератор позитивных эмоций. Молодёжь умеет радоваться просто так, от самого факта движухи. Их энергия напитает Мегалит куда быстрее, чем старшее поколение.

А ещё дети. Им нужен детский городок. Качели, горки, песочницы. Детский смех — это вообще чистая энергия света.

Но, всё по порядку.

Я сел в «Буханку».

— Ну что, Бобр, — прошептал я. — Готовься раскошелиться не только на кирпичи, но и на культуру. Будем строить Нью-Васюки в отдельно взятом болоте.

* * *

Машину я оставил у почты и направился в администрацию пешком.

Администрация посёлка Колдухин была классическим казённым заведением и впервые я туда попал в первый же час своего пребывания в Колдухине. Оттого я считал себя вправе обращаться напрямую к боссу — Павлу Семеновичу.

В коридоре я немедленно столкнулся с Антониной. Женщина она была монументальная, как памятник из бронзы, однако отличалась очень лёгким нравом и добрым сердцем. В администрации она была незаменима и мне кажется, что вся бюрократия держалась на ней.

Увидев меня, она оторвалась от созерцания пачки сероватых бланков в своих руках и поприветствовала меня:

— Привет, Вадим. Письма?

— Нет, Антонина Петровна, — улыбнулся я. — Я по личному вопросу. К Самому можно?

Она задумалась на пару секунд, потом решительно направилась в сторону открытой двери в кабинет главы.

Антонина чуть поводила глазами, как капитан торпедоносца, оценивающий курс, и махнула мне рукой.

— Проходи. У него гость, но тебя он примет. Настроение добродушное.

Я кивнул и шагнул в святая святых местной власти.

Кабинет Павла Семеновича был просторным, светлым и пах дешёвым табаком, несмотря на табличку в коридоре «Курение запрещено». Вероятно, Павел Семёнович считал, что курить нельзя именно в коридоре.

Глава сидел за огромным Т-образным столом. Напротив, в кресле для посетителей, расположился незнакомый мужчина. Крепкий, с обветренным дружелюбным лицом, одетый в добротный, но неброский костюм.

Павел Семёнович заметил меня, приветственно встал и протянул мне руку через стол.

— Привет, почта. Как работа? Ноги не стёр? Как там Мария Антоновна? Ругается?

— Временами, — честно ответил я, пожимая широкую ладонь главы. — Если погода плохая или работы много.

— Это хорошо, — кивнул Павел Семёнович с видом эксперта. — Ругается — значит, здорова. А вот если перестаёт, то заболела. Лови лайфхак про начальство: пока оно ворчит — оно живое и в тонусе. Хуже, когда вежливым и добрым становится.

Он повернулся к гостю.

— Знакомься, Вадим. Это Юрий Власович, наш потенциальный инвестор. Человек серьёзный, с деньгами и намерениями.

Юрий Власович встал. Роста он был среднего, но широкоплечий, при этом не полный, а именно крупный. Губы его улыбались, а тёмные глаза смотрели внимательно, но без негатива, с какой-то странной, затаённой тоской на дне.

— Ну, зачем так официально? — бархатным баритоном сказал он, протягивая мне руку. Рукопожатие было сухим и крепким. — Можно просто Юра. А Вы?

— Вадим, — представился я. — Почту развожу.

— Просто почтальон, — уточнил Павел Семёнович, усаживаясь обратно. — Но личность в поселке известная. Почти как я, только без печати.

Инвестор чуть прищурился, словно сканируя меня.

Павел Семёнович жестом предложил мне присесть.

— Товарищ Зиновьев у нас присматривается к садам, — пояснил глава, откидываясь на спинку кресла. — Сады наши не особенно хорошо себя чувствуют, мягко говоря. Хотя в советские времена мы и яблоки в гастрономы возили, и на склады поставляли тоннами. Вино плодово-выгодное делали, в народе именуемое «кисляк». Дрянь, но забористая, даже пацанам хватало этих яблок воровать, чтобы в кустах пробовать. А теперь…

Он махнул рукой, изображая траекторию падения.

— А теперь мы можем попробовать их рекультивировать, — подхватил Юрий Власович. Голос у него был уверенный, деловой. — Часть деревьев восстановить можно, но незначительную, слишком старые. Стволы убрать под корень, протравить почву от болезней, если они есть. Посадить современные сорта яблонь — колоновидные, скороспелые. Виноградники высадить парочки сортов, районированных. А ещё тут грунт подходит для фундука. Его тоже можно много посадить, культура выгодная, неприхотливая. Это всё требует инвестиций, но у меня есть финансовые возможности.

Павел Семёнович потёр руки:

— Это всё требует организатора, Юра. Я рад, что Вы берётесь. Вы же берётесь?

— Я пока присматриваюсь, но настроен оптимистично, — округло ответил «инвестор». — Но мне потребуется Ваша всемерная поддержка. Административный ресурс. Кто сейчас хозяин садов?

— Они в долевой собственности бывших членов совхоза, — поморщился глава. — Но большую часть паёв скупил из последних сил последний председатель совхоза, Станислав Константинович Лившиц. Он давно на пенсии, живёт бобылем. Но он отдаст всё в аренду по божеской цене, ему деваться некуда.

— А этот ваш Лившиц не захочет на ситуации нажиться? — насторожился Юрий. — Узнает про инвестора, начнёт цену ломить?

Павел Семёнович тяжело вздохнул.

— С одной стороны, может… Но! Давай объективно, по фактам. Он налоги на землю уже лет десять не платит, потому что денег нет. Я в налоговой общаюсь, прошу, чтобы делали вид, что ничего не происходит и не кошмарили старика. Не трогают. Но если попрошу об обратном, у него эти сады заберут за долги в один момент. Кроме того, земельный комитет порывается каждый год штрафы выписывать за то, что сады в лес стали превращаться. Сельхозземли должны работать, а не берёзками зарастать. Если Лившиц будет выпендриваться, я его к ногтю! Тут же призову, как демонов из ада, районных церберов: СЭС, Россельхознадзор… Они ему популярно объяснят, что землю бросать никак нельзя. Грех это.

Я заметил, как при словах «демоны из ада» и «грех» Юрий Власович едва заметно вздрогнул. Его зрачки на долю секунды сузились. Религиозный? Или суеверный?

Я отложил это наблюдение в копилку.

— Вадим, а ты что хотел? — переключился на меня Павел Семёнович. — Почту отдать?

— Нет, у меня другой вопрос, — я решил брать быка за рога. — Я как представитель молодежи Колдухина хочу поставить ребром вопрос о клубе. О ДК. У нас нет ДК. Нет дворца культуры — нет самой культуры. Отсюда преступность, бытовые конфликты, пьянство, бардак и абсурд. Молодёжи, Павел Семёнович, нужно где-то «клубиться».

Глава скривил лицо, словно у него заболел зуб:

— Не сыпь мне соль на раны, Вадим. Клуб закрыли несколько лет назад, потому что он аварийный. Открыть его — это нарваться на такие штрафы и уголовку, что меня не просто снимут, а ещё и посадят. Здание надо ремонтировать капитально. Есть прямо запрет. Денег в районном бюджете на это ближайшие три года нет и не будет. Я узнавал. Ни в какие федеральные программы мы не попали.

— Это то здание, что закрыли, — кивнул я. — Я про старый ДК знаю. А как насчёт склада около почты? Кирпичный такой, крепкий, большой.