— Там домовой… — я попытался объяснить происшедшее Василисе.

— Где домовой? У тебя всё в порядке?

— Я в порядке. Погоди. В туалете опорника только что на меня выпрыгнул из зеркала домовой. Кузька-домовой, понимаешь, о ком я?

— Понимаю, но… Отставить, рядовой Купалов! Ничего не хочу сказать, но на меня никто в туалете не выскакивает и Кузьку твоего я встречала исключительно на улице!

— Да хрен с ним, с Кузькой, дело вообще не в нём… Важнее то, что он сказал, что наша Вилена домой к Марии Антоновне ребёнка притащила. Ничего не понятно в его словах, но… мне теперь внезапно захотелось проверить, что происходит и как она там?

— Гм. Ну, давай проверим, — согласилась она, отправив заявление Юрия в картонный поддон с надписью «обращения граждан». — Это никогда лишним не бывает.

Для начала мы заехали на почту, где «взяли за пуговицу» бабу Машу.

— Мария Антоновна, возникла срочная оперативная необходимость проверить нашу подопечную, — обратился я к своей руководительнице, которая мирно вязала, сидя за стойкой отделения.

— Вадим, я сейчас не спрашиваю тебя, откуда такое отношение к подопечной Василисы, словно ты её удочерил и работаешь в МВД. Ладно, допустим. Но к чему такая спешка? Давайте вечером, ребята и девчата, зачем сейчас? Куда вы торопитесь?

— Очень надо. Начальство приказало. Прошу Вас, Мария Антоновна! — вступила в разговор Василиса.

— Дык до обеда двадцать минут, — попыталась отбиться от нашего напора Баба Маша.

— Мария свет Антоновна, пёс с ним, с обедом, машина ждёт, поехали! — не унимался я.

— Ну, ладно, — сдалась моя начальница. — Экие вы, конечно, торопыги. Раз «начальство приказало», то давайте съездим.

…

Дом — место сакральное. Дом — это отражение души. В этом смысле дом бабы Маши — это место, где сосуществовали сразу несколько эпох. Любой психолог сказал бы, что Мария Антоновна, как личность противоречивая, сочетала в себе несовместимое.

Внутри было жарко, душно, громко работал телевизор.

Вилена, мелодично напевая себе под нос, стояла у плиты, помешивая что-то в огромной кастрюле, которая казалось такой большой, будто небольшой бассейн. Рядом, на столе, лежали деревянные доски и массивные кованые ножи, блестевшие так, будто только что вышли из-под руки кузнеца. В это время по полу, словно маленький, обезумевший шарик, носился весёлый двухлетний карапуз.

Василиса и я изумлённо переглянулись.

Естественно, первым делом мы подумали, что это какой-нибудь заблудившийся родственник бабы Маши, а домовой Кузьма просто напрасно развёл панику.

— Баба Маша, а это кто? — негромко спросили мы у хозяйки дома, искренне надеясь услышать разумное и не криминальное объяснение нахождения тут пацана.

Однако Мария Антоновна в мелком родню не спешила признавать. Её лицо вместо обычного сарказма исказилось лёгким недоумением.

— В Колдухине детей днём с огнём не сыщешь, — пробормотала она, оглядывая крошечного нарушителя спокойствия. — Не то, чтобы их совсем нет, но их очень мало. Семей немного, детей тоже. Л — логика. А этот, как мне кажется, Полинин младший.

— Полинин? — спросил я как психолог, не потому, что понимал, о ком она, а потому что хотел, чтобы она продолжила свою мысль.

— Ну да, Полинки нашей, жены Мишки. Не понимаешь, о ком я?

— Нет, Мария Антоновна.

— Ничего, скоро всех в лицо помнить будешь. О чём я? А! Вот что. Меня терзают смутные сомнения… не понимаю, как этот шебутной детсадовец ясельной группы сюда попал? Полинка же живёт на другом конце поселка⁈

Я присел на корточки, пытаясь поймать взгляд карапуза. Он был шустрым, с лицом, раскрасневшимся от беготни, и глазами, полными какого-то дикого, солнечного восторга.

— Эй, малыш, — позвал я. — Ты как сюда попал? Потерялся?

Ребенок остановился, уставившись на меня, и вдруг рассмеялся — звонко, но как-то неестественно, истерично, будто включили запись.

— Иглал с сонышком! — выпалил он громко, а затем принялся скакать около ног Василисы. — Плишёл в гости! Весело тут! Холошо!

Странное поведение. Счастливое, да. Но и, чёрт возьми, крайне неестественное. Если бы он был взрослым, я бы подумал, что малец намахнул пару рюмок коньяка или он действует под иным, осуждаемым законом и обществом, допингом.

Василиса, сохраняя нейтральное выражение лица, повернулась к Вилене.

— Вилена, а что ты тут готовишь? И к чему такие ножи?

Вилена, не поворачиваясь, бросила через плечо:

— Вы зачем пришли, Василиса, Вадим? Разве звала? Вы меня простите, ребята, но я очень голодна. До дрожи. Вам бы погулять, а то мешаете. Пришли раньше времени.

«Раньше времени». Вероятно, она знала время прихода бабы Маши и никого «в гости» не ждала.

— Откуда здесь ребёнок? — уточнила Василиса и, несмотря на то, что она улыбалась, её глаза оставались серьёзными, а голос стал чуть жёстче.

— Местный. Гулял, зашёл, — отмахнулась Вилена. — Уходите, ладно?

Это уже было слишком. Жуткий холод догадки пробежался по моей коже. Я видел, что и Василиса напряглась.

Помощник участкового подняла руку, щёлкнула пальцами и окружающие замерли.

Фирменная магия, будто кто-то нажал на паузу: застыла Вилена с половником в руке, застыла баба Маша, застыл и карапуз с игрушкой в руке.

Воздух загустел.

Я осторожно выключил газ под плитой. Магия Василисы не распространялась на детище «Газпрома».

— Всё, хватит этого цирка. Ребёнок — это святое, по умолчанию — так. Для начала, — нахмурилась Василиса. — Закругляем этот балаган. Всё! Забираем его.

Мы аккуратно вывели ребенка из этого полузастывшего состояния и вынесли на улицу.

С великой аккуратностью посадили ребёнка в машину и отвезли. Василиса держала его на руках, я вёл аккуратно и, насколько это возможно для колдухинских дорог, плавно. Путь показывала Василиса, она знала адрес той самой Полины.

Домой к Полине, его матери, мы приехали, сказав, что нашли его блуждающим ниже по улице. Полина, молодая женщина плотной комплекции, растрёпанная, перепуганная до смерти, бросилась к сыну.

— Артёмчик! Ты где был⁈ Я не понимаю! — шептала она, прижимая ребенка к себе. — Он же был дома! Дом был заперт, я его не выпускала! И до сих пор заперт!

— Вы сами-то как? — с подозрением спросила Василиса.

Полина и правда вид имела шальной и потерянный.

— Не знаю… Голова кружится. Перед глазами пляшет всё, дышать трудно. Но это всё потом, потом…

Василиса применила какую-то магию, чтобы облегчить состояние Полины, после чего магией улучшила состояние ребёнка до «здоров и спокоен». Мы покинули их, только когда она убедилась, что вся семья вне опасности.

Попрощавшись, мы вышли из дома Полины.

— Голова у неё кружилась, ребенок шальной, — задумчиво прокомментировала Василиса.

— У тебя есть объяснение? — в лоб спросил я, потому что у меня никакой теории, которая бы могла расставить эти факты по местам, не было.

— А чего тут думать, Вадим?. Вилена — это, скорее всего, полуденница.

— Что? Поясни.

— Тебе не знакомо понятие «полуденница»?

— Не особенно, лично не сталкивался, встречал в легендах и художественной литературе.

— Не знаешь, тогда я тебе поясню. Двоедушники — они ведь разные. И методы у нас тоже разные. Ты заметил, что ребёнок был похищен днём?

— Ну, почему сразу похищен, может быть, он просто заблудился, гулял? — попытался оправдать Вилену я.

— Ты давай мне тут адвоката не включай, Вадим Иванович. Похищен и никаких гвоздей! Но я сейчас говорю не об этом. Ты заметил, что он был похищен, как это говорят журналисты, среди бела дня?

— Ты сейчас намекаешь, что мы, двоедушники, действуем, как правило, по ночам?

— Прямо говорю об этом.

Мы сели в машину, я завёл двигатель, но ехать не спешил. Не так часто бывало, чтобы Василису прорывало на откровения.

— Соглашусь, для большинства двоедушников комфортное время для разного рода мероприятий — это ночь. Я не исключение.

— Так вот. Давай вспомним, что Вилену ты нашёл в поле, среди бела дня.

— Это совпадение.

— Совпадения, как говорил капитан Казанцев, бывают в мексиканских сериалах, а у нас только точный расчёт. Многовато совпадений на одну деваху с амнезией. Днём она чувствует себя отлично, днём похитила ребёнка, причём протащила его по меньшей мере пару километров, на глазах у всего посёлка.

— Ну, может кто-то её видел, — вяло сопротивлялся я.

— Не видел, а увидел бы, вмешался. Это фирменный трюк полуденниц, они детей с пашни воровали среди бела дня, на глазах у всех. Люди воспринимают полуденницу, как игру света, отворачивают взгляд, не замечают. А знаешь, что полуденницы с детьми делали, водяной?

— Догадываюсь… — мрачно ответил я. — Кипят котлы чугунные, точат ножи булатные… хотят меня съесть. Жутковатая классика.

— Верно, полуденницы едят детей. Методы продления жизни и молодости у двоедушников разные. У них, например, такие.

— Я против, — нахмурился я. — Не в моём поселении, не в мою смену. Зато теперь я понимаю, почему она была всё время голодна, а баба Маша ничем не могла её накормить. Это был вовсе не такой голод.

— Да, повадки у разных видов двоедушников отличаются. Вы, водяные, например, как остаётесь молодыми?

— Никак, Василиса Андреевна. Мы стареем. Сидя в болоте, ты стареешь в несколько раз медленнее, ты остаешься крепким стариком даже спустя пятьсот лет. Оборотни дерутся, кикиморы пьют людей. А ты сама, Василиса, какого типа двоедушник?

Она улыбнулась одним уголком рта:

— Единой классификации не существует, водяной.

— Чёрта с два. Так говорят, когда не хотят раскрывать свою природу. Ты истинный маг?

— Может быть. Давай не будем про меня. Это ты всем налево и направо рассказываешь, что водяной, а большинство из нас про себя раскрывать не спешат. Вернёмся к Вилене. Ты заметил, она своё каннибальское похищение проделала неосознанно?

— Да, наверное, память-то к ней не вернулась. Память нет, а вот инстинкты… работают, причём в полной мере. А вообще, странная с ней история, — согласился с Василисой я.

Немного подумав, решил поделиться информацией:

— Я с дочерями Тамары общался, они дали пояснения по фотографии. Мать им говорила, что эту девушку зовут Вивьен, и что она много лет как мертва. Это, кстати, сочетается с тем, что она вот уже четверть века не фигурирует в полицейских базах данных.

— Вивьен и Вилена, — вздохнула Василиса, её взгляд стал задумчивым. — Почти одно и то же. Выходит, Тамара была с ней близко знакома?

— Получается, что так, — протянул я.

Сказав так, я подумал о том, что двоедушники, при всей своей разности природ и потребностей, сходятся в одном: они ненавидят нежить. Упырей и вурдалаков, мертвецов наши братья двоедушники либо сдают Инквизиции, либо сами убивают, причём без всякой жалости…

— А Вилена… она может быть нежитью? — спросил я, чувствуя, как эти мысли начинают натыкаться на предположение о том, что Вилена — упырь.

— Ерунда, — отрезала Василиса, хотя в её голосе промелькнула нотка неуверенности. — Не может.

— Ты проверяла? Уверена? — я упорствовал, потому что в эту теорию укладывалось очень много фактов.

Василиса сердито нахмурилась:

— Уверена. Я тебе точно говорю, она не мертвяк. Она полуденница, то есть живая. Да, потеряла память. Настолько потеряла, что даже не понимает, что она двоедушник. Скорее всего, не осознаёт, зачем ребенка похитила. Но она точно не восставший мертвец. Есть несколько способов определить… Я проверяла! В том числе, визуально.

Я чувствовал, как эта ситуация выводит нас обоих из равновесия:

— Хорошо, не кипятись, ты сказала, что не мертвяк, я тебе верю. Задаю практический вопрос. Спрашиваю тебя, Василиса, потому что мне больше не с кем посоветоваться. Кроме нас двоих тут из двоедушников только шальной Кузьма и исчезнувшая Тамара. Так вот, как считаешь, сколько мы будем защищать от Вилены колдухинских детей?

— У меня нет ответа. Предлагаешь сдать её Инквизиции? — Василиса ответила вопросом на вопрос.

— Если надумаем, телефон Дениса у меня под рукой. Ценный, кстати, номерок. Если подумать, у меня никогда не было знакомого инквизитора. Но я к такому поступку пока не готов. С одной стороны, она просто девушка с амнезией, а с другой… Я как вспомню про её ножи, аж дрожь берёт. Наверное, если бы она причинила вред ребёнку, чтобы его съесть, я бы сам её положил во сыру землю, прямо там, от гнева. Не особенно это благородно, но не смог бы иначе.

— Короче, пока ничего не понятно, Вадим. Кроме одного. Мне надо ехать, размораживать Марию Антоновну и Вилену. Я нашей «забывашке» немного мозги вправлю, но даже если вытравить из неё вредные идеи, это ничего не сделает с её специфическим голодом.

Я довёз Василису до дома бабы Маши и высадил:

— Увидимся ещё, Василиса. Боюсь, что мы пока проблемы не решим, часто видеться будем.

— Наши проблемы, Вадим, как горизонт, удаляются по мере приближения к нему и достичь его невозможно.

На этой странной ноте мы с Василисой попрощались.

Поскольку с рабочими почтовыми вопросами, к которым я относился ответственно, но без фанатизма, я закончил, то к работе больше сегодня не возвращался.

Расставшись с Василисой, решил заняться крайне важным делом — будущим колдухинским ДК, приехал туда и осмотрелся.

Во-первых, и это радовало, пока я тут участвовал в спасении детей и общении с домовым, к нашему будущему ДК привезли и даже установили крышные вывески. Светящиеся красные буквы с надписью «Октябрь», протянули провод и показали Виктору, как сия конструкция включается.

Что характерно, включалась она простым переключателем «вкл/выкл».

Также рекламщики привезли табличку с полным названием «Молодежно-Культурный Центр „Октябрь“, при поддержке Колдухинской поселковой администрации» и повесили её на стену здания около парадных ворот.

Ну, а во-вторых, внутри работа тоже существенно продвинулась.

— Привет, начальник! — помахал мне рукой Глеб.

Начальник…

Что такое плохой начальник? Плохой начальник грустит, когда его подчинённые не изображают бурную деятельность и готов грузить их ненужными задачами. Создавать авралы и пустую отчётность, лишь бы не видеть их безделья. В результате эти самые подчинённые, не будь дураки, постепенно привыкают к простой истине — результат не имеет значение, главное — показуха.

А что такое хороший начальник? Хороший начальник хочет результат и работает над результатом.

Говорят, что у Генри Форда была бригада, которая постоянно чинила конвейер. Но «простой» конвейера для завода — это кошмар и убытки. И хитрый Форд стал платить им не за время, когда они работают, а за время, когда они отдыхают в комнате отдыха, а конвейер между тем работает.

То есть, Форд платил бригаде за то, чтобы они не работали.

Бригада стала искать способы ремонта такие, чтобы эта шайтан-машина больше не ломалась. В результате они ловили кайф, отдыхая на работе за полноценную оплату, а Генри Форд получил резкое уменьшение простоев конвейера.

Так и сейчас, бригада имени Виктора, она же группа «Амбар-Драйв», визуально била баклуши.

Однако опытный взгляд без труда определил, что:

1. Стены подготовлены под штукатурку.

2. Проведена работа по созданию теплоизоляции между стеной и крышей. Все зашито, запенено, заштукатурено.

3. Кто-то (вероятно, это был Глеб) прозвонил всю проводку и сменил розетки на новые, а лампочки Ильича на три купленных мной накануне светодиодных светильника-люстры.

4. Окна помыты изнутри и снаружи, рамы покрашены в чёрный, лишние следы краски со стёкол смыты.

5. Ворота выкрашены в тот же чёрный, кроме ручек, они были гротескно-белыми.

6. Ошкурены и покрашены стеллажи.

7. Из лаг для настила будущего пола убраны лишние гвозди.

8. Весь мусор собран, выметен, всё прибрано.

Обнаружив факт выполнения такого объёма работ, я с уважением присвистнул.

В углу стоял выстроенный, как военная техника на параде, набор музыкальных инструментов.

Блестели боками барабаны, на стойках висели новенькие гитары, некоторые инструменты покоились на потрёпанном диване, которого я раньше не видел, но откуда он, спрашивать не стал.

Всё это выглядело многообещающе. Но больше всего меня поразил дядя Толя.

Он сидел на побитом жизнью офисном кресле, склонившись над гитарой, как Николо Паганини над скрипкой. Его руки, ещё недавно знавшие только вес стакана, грубость молотка и прямоту отвёртки, сейчас вспоминали прежние времена. Пальцы, которыми он обычно налаживал свой «байк», теперь ловко порхали по грифу с невероятной грацией, словно став с гитарой одним целым.

А опущенные к полу глаза… вот что меня удивило. Они горели. Не безумием, нет, скорее каким-то новым, трезвым, взрослым восторгом, будто он, всю жизнь сидевший на печи, вышел на улицу и познал красоту мира и свою личную миссию.

— Магарыч, помнишь, Вадим? — прошептал он мне, не отрываясь от струн, когда я подошёл ближе. На его губах играла такая улыбка, будто он только что выиграл в лотерею, а не настраивал гитару. — Я ж тебе говорил, руки мои не для мотыги, а для творчества.

— Я про своё обещание помню, дядя Толя, и обещания исполняю.

Художественный руководитель возникающего на моих глазах музыкального коллектива лишь кивнул, покачнувшись всем телом и не выпуская гитары из рук.

Бригада Виктора в это время неспешно мыла руки в ведре с тёплой водой.

— Ну что, мастера молотка и струны? — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично. — Пора уже переходить к струне? Работы вы сегодня сделали много, не пора ли переключиться на творческую составляющую? Не только стены править, но и что-нибудь… эдакое. Сыграть для души. Чтобы она развернулась?

В целом, идея репетиции уже витала в воздухе. Может быть, они где-то и стеснялись, не решались, но определённо этого и хотели.

Есть такая проблема у работающего человека — неумение отдыхать, боязнь, что тебя поругают за то, что «присел» в рабочее время.

Кстати, глобально, этот нещадный режим — одна из основных причин смерти. Не умеешь присесть и отдохнуть? Ничего, твоё тело тебя уложит в горизонтальное положение и радуйся, если не сразу в гроб.

Никто не возразил в ответ на моё предложение перейти к творческой составляющей.

Дядя Толя поправил какие-то инструменты, ребята тщательно вытерли руки и обступили инструменты. Дядя Толя, не выпуская гитары, как бы само собой, начал наигрывать. Сначала это было… ну, скажем так, сыро.

Марина, девушка с вечно скептическим настроем, по которой было видно, что работать руками ей хочется меньше всех, взяла микрофон.

Все, кроме меня, заняли какие-то «позиции»: Борис Фазан — ударник, Виктор неуверенно приобнял гитару, у Марины был микрофон, а также Глеб «Бородино» — клавишник, на инструментах.

Кроме них, ещё и Влад — на пульте.

Дядя Толя сидел чуть в сторонке, но вместе с тем был негласным участником. Он стал наигрывать мелодию, Виктор с Глебом пытались поймать этот ритм на гитаре и барабанах, который пока что скорее напоминал любительское наигрывание в ритме града, бьющего по жестяной крыше.

Гитара дяди Толи то выдавала чистейший, завораживающий аккорд, то спотыкалась, теряя нить мелодии.

Но в этом хаосе было что-то искреннее и настоящее.

Я боялся дышать, чтобы не мешать им, тому, что они создавали, интуитивно, не понимая до конца как играть, но играя.

Групповой крик души, попытка вырваться из серости, из долгих лет забвения, из той самой «болезни земли», того отравления окрестностей Колдухина, которое было создано из-за осквернения мегалита.

Молодые музыканты, при поддержке представителя старшего поколения (дяди Толи), творили первозданный звук жизни… Нечто магическое, пытаясь пробиться сквозь оболочку сурового настоящего.

— А давайте попробуем что-то из хорошо вам знакомого, ребята. Какую мелодию вы уже разучивали? — предложил дядя Толя после того, как закончил свою импровизацию.

— «Фантом», — ответила за всех Марина.

Дядя Толя кивнул, несколько секунд смотрел в потолок, будто там можно было увидеть ноты, после чего заиграл Чижа.

Барабанщик Фазан стал покачивать головой в такт и негромко отбивать ритм по ударным.

Постепенно вся группа включилась.

Я достал телефон и включил запись. Быстро, стараясь не спугнуть это хрупкое чудо, записал их пение. «Амбар-Драйв» сыграл и даже вроде бы спел свою первую песню.

Подпевал во время игры и дядя Толя, голосом и струной направляя исполнение. Подпевал Виктор, Марина и Глеб, их голоса смешивались в один общий поток.

Пока играют музыку, ремонт, конечно, откладывается. Сегодня они больше не будут работать. Ну и ладно. Ремонт от нас никуда не убежит.

Мегалит озадачил меня повысить уровень счастья.

Для исцеления земли, повышения радости в Колдухине, восстановления завода — кайф шестерых людей, которые просто играют музыку, это та самая искра, которая разжигает мегалит для всеобщего блага.

Пока они музицировали, я попробовал обратиться к мегалиту на правах администратора.

«Есть ли повышение уровня счастья?».

«Подтверждено. Динамика позитивная. Структурная целостность — 41%. Энергетический потенциал — 19%. Идёт дефрагментация внутренних контуров. Продолжайте действовать подобным образом для сохранения позитивных тенденций».

Мегалит просил «света», просил поднятия настроения людей. И этот импровизированный концерт, эта музыка, рождённая внутри склада, это и был тот самый свет. Да, «светит» он пока что неровно, только им самим, больше никто не слышит.

Да, иной раз фальшивят, зато играют от души, а это уже немало!