Выйдя от Пироговой, я не стал спешить садиться за руль и уезжать, вместо этого неторопливо проанализировал разговор с ней.

Так сказать, показания.

А показания у неё были раздражающе «пустыми». Всё у Пироговой, что ни спроси — нет, не было, не звонили, чужаки не ходили, подозрительного поведения не было. Информации от неё, как от глухого партизана.

Позволив лёгкому раздражению покинуть меня, я отметил, что всё же время потрачено не впустую. Она подтвердила, что Тамара в вечер исчезновения в гостях была, что никуда бежать она не планировала. Угроз, по крайней мере явных, тоже не было, как и случайных знакомых и очевидных опасностей.

И, если верить Пироговой (а всегда стоит допускать, что источник информации врёт или заблуждается), Тамара ушла домой по тропинке. Это является очень чёткой версией места исчезновения.

Так, Тамара вышла от Пироговой в направлении своего дома и не дошла.

Словно в школьной математической задаче, турист вышел из пункта А, но не дошёл до пункта Б.

Придя к этой очевидной мысли, я решил отработать эту версию до конца. Поэтому вместо того, чтобы сесть в машину и уехать, решил пройтись по «той самой» тропинке.

Действительно, между домом Пироговой и улицей Желанной был луг, не такое поле, которое сеют и пашут, а скорее, неровное место. Заросшее травами, сорняком, иногда и кустами, где хорошо пасти скот, гулять, где открыто и безопасно.

Хотя… Не совсем тут открыто и ни разу не безопасно.

Тропа в какой-то момент спустилась вниз и попадала в мёртвую зону, где кусты и неровность местности скрывали это место от дома Пироговой и, вместе с тем, это было сравнительно далеко от него.

Пирогова говорила, что её собака брехливая, чуть что, лает. Однако это место достаточно далеко, чтобы собака не учуяла.

Я обошёл это место и заметил, что трава тут, возле тропы была примята.

Я присел и осмотрел «примятость». Пара размытых дождями следов обуви, несколько квадратных метров придавленной к земле травы. Это может означать что угодно. Тут могла полежать собака или пьяный сосед дядя Митя, а может быть тут кого-то схватили, вырубили и спеленали, чтобы унести?

Крови нет, во всяком случае теперь, никаких посторонних предметов как в детективе, где на месте преступления находят брошку или часы с минутой, когда было свершено преступление.

Ощупал влажную траву. Ничего тут нет, просто примятая трава, не более того.

С другой стороны, если это «то самое место», то похитителей было несколько, либо один, но физически здоровый человек. Достаточно сильный, чтобы унести Тамару в режиме «паучок нашу Муху-Цокотуху в уголок поволок».

Это, если уж на то пошло, не всякий сможет, не так легко таскать людей, а следов тачки или машины тут не было.

Я прошёлся по тропе дальше, почти до самого огорода Тамары, больше ничего интересного мне не попалось.

Тихо вокруг. Я постоял какое-то время, вытирая ладони о штанины, и понимал, что надо возвращаться к машине.

Вернувшись к машине, я не поехал дальше по почтовым делам, а сделав крюк, доехал до дома Тамары, чтобы дополнительно расспросить дочерей.

…

Олеся, старшая, стояла на пороге, нервно теребя рукав растянутого свитера. За её плечом маячили бледные тени сестёр. В их глазах плескалась надежда, смешанная со страхом, то самое состояние, которым встречают плохие новости, хотя мечтают получить хорошие.

— Дядя Вадим? Вы нашли маму?

— Пока нет, — честно ответил я, проходя в прихожую. Сегодня пахло варениками и подростковым парфюмом. Девочки молодцы, налаживали быт, кушали, ходили в школу и в целом держались. Такое не каждый сможет.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что посмотрели.

Я достал телефон и открыл галерею. Яркий экран в полумраке коридора резанул по глазам. Палец скользнул по стеклу, увеличивая сделанный в этой же квартире снимок.

— Вот эта женщина, — я ткнул в экран, где, прищурившись, улыбалась «Ирина», она же Вилена. — Рядом с вашей матерью. Кто она? Вы что-то про неё знаете?

Сестры сгрудились вокруг телефона, как стайка рыбок у кормушки. Младшие молчали, а Олеся нахмурилась. Она приблизила лицо к экрану, вглядываясь в черты, проступившие сквозь зерно старой пленки.

— Ну, мама как-то рассказывала… — она замялась, словно подбирая слова. — Говорила, что её звали тётя Вивьен.

— О как! Вивьен? — переспросил я. Имя прозвучало в колдухинской глуши так же уместно, как «Бентли» на картофельном поле. — Серьёзно? Француженка, что ли?

— Я не знаю, — Олеся растерянно покачала головой, отводя взгляд. — Мама говорила, её назвали в честь старинной актрисы. Вивьен Ли, из древнючего фильма «Унесенные ветром».

— Красиво, интересно, — кивнул я. — А что она говорила, кроме имени? Например, где она сейчас, эта самая Вивьен?

Олеся подняла на меня глаза. В них была детская растерянность и смущение, которое бывает у детей, когда они заводят речь про такие вещи, про которые с подростками обычно говорить не принято. Взрослые обычно не разговаривают с ними, например, про смерть.

— Нигде, дядя Вадим. Мама говорила, что она умерла.

Я мысленно крякнул. Как так? Только начинаешь разматывать ниточку, как происходит обрыв.

— Умерла? Ты уверена, Олеся?

— Нет, конечно, ни в чём я не уверена, дядя Вадим. Но мама сказала, что умерла, — тщательно подбирая слова, ответила девушка. — Мы, когда смотрели этот альбом, спрашивали её, но она в основном ничего нам и не поясняла. А вот про эту фотку мама очень расстраивалась. Говорит, что не любит про это вспоминать. Она тогда сказала: «Это моя лучшая подруга, Вивьен. Её больше нет, она погибла много лет назад. Не спрашивай меня больше об этом, это неприятный разговор». И альбом забрала, а ещё несправедливо поругала за уроки, хотя я всё правильно тогда сделала, даже пять потом получила.

— Погибла, значит… — протянул я, глядя на экран, на котором была Ирина, живущая сейчас у бабы Маши, не погибшая и вообще — живее всех живых. — А как погибла, где, почему? Детали были?

— Нет. Говорю же, мама ничего не рассказала. И вообще, у мамы не такой характер, что можно было бы права качать. Вот у Милки с моего класса мама добрая, телефон ей новый покупает, не орёт, не грозит утопить за плохие оценки, позволяет вечером гулять. А мы тут как в рабстве!

Меня мало взволновали эти подростковые претензии внутри парадигмы мать-кикимора и дочь-кикимора, но я понял, что иных деталей от дочерей не добьюсь и убрал телефон в карман.

Вообще, если убрать лирику и стенания, то история получается по меньшей мере странная.

Мёртвая подруга с именем голливудской дивы, найденная в поле с амнезией и ногами как у младенца. И Тамара, которая хранила этот секрет в пыльном альбоме, а теперь взяла и исчезла сама.

А точно она, то есть Вивьен/Вилена — живая? Теоретически дядя Давлет её проверял, да и Василиса тоже… И всё же надо бы перестраховаться?

— Спасибо, Олеся, спасибо, девочки, — сказал я, поворачиваясь к двери. — Вы мне очень помогли.

— Дядя Вадим, — окликнула Олеся меня в спину. Голос у неё дрогнул. — Вы уж найдите маму. Мы будем учиться, хорошо себя вести и всё, что она скажет, всё сделаем. Только верните маму, нам никакие деньги не нужны и старый телефон очень даже ничего.

— Я разберусь, — пообещал я, выходя на крыльцо. — Сделаю всё человеческое и не-человеческое.

На улице снова начинался дождь. Вивьен. Вилена. Имена на «В».

Странная история.

Двоедушники очень сильно отличаются природой. Анимаги, ветряники, оборотни, ведьмы, домовые, дворовые, лешие… И это только те, кто укладывается в определённые каноны.

Всех нас объединяла инстинктивная нелюбовь к мертвякам, к упырям, к существам, которые не должны были ходить по земле. Потому что все двоедушники могут спокойно сосуществовать между собой и с людьми, а упыри — нет, они должны постоянно убивать и поглощать живых, чтобы продлить своё существование.

Однако, Вилена на упыря не была похожа. Ну вот никак.

…

Дождь накрапывал, размачивая дороги до состояния теста, однако откладывать больше нельзя, и моя «Буханка» месила дорожную грязь, уверенно пробираясь к Пескоскладу.

Это место было атавизмом старой инфраструктуры кирпичного завода, когда-то у того было два карьера, глиняный и песчаный.

Глиняный был заброшен.

Песчаный продолжал существовать под управлением какой-то мутной строительной компании, которая время от времени насылала сюда грузовики. Здесь уже заводился старенький экскаватор и грузил бесконечный поток бортов буроватым колдухинским песком, который шёл для отсыпки каких-то краснодарских автодорог.

Всплески активности заканчивались, грузовики разъезжались и оставался только лохматый нелюдимый сторож, тот самый, кто любил заказать очередную покупку в интернете с услугой доставки.

Как пояснила мне баба Маша, сам сторож ни разу не покинул своего места службы и не пришёл своими ногами на почту. Только доставка, только хардкор.

Дядя Миша, страж песчаных дюн, встретил меня на пороге. Он был похож на старого, недовольного жизнью бобтейла: лохматый, седой, с вечно недовольным выражением лица, скрытым под густой растительностью на лице.

— Бандероль! — пророкотал он, протягивая старческую мозолистую пятерню.

— Бандероль, — коротко бросил я, протягивая пакет.

Он принял его молча, буркнул что-то похожее на «угу» и шмыгнул носом. Ни «спасибо», ни «до свидания». Коммуникация скупая, словно он за каждую букву платил отдельно. Мутный тип, но у почтальонов нет привилегии выбирать клиентов.

Тем не менее, я попрощался:

— До свидания, дядя Миша, до следующей доставки.

Ответом мне был стук закрываемой казённой двери на территорию и лязг запорного механизма.

Вот и поговорили.

На обратном пути я притормозил у того поля, где нашёл Вилену/Ирину.

Прикинув место, где это было, притормозил, вышел из машины, не обращая внимания на морось. Примерно тут, в глубине поля, которое на тот момент было сухим, я нашёл Вилену/Ирину/Вивьен. Я смотрел во все глаза, пытаясь найти что-то необычное. Ничего. Тут убрали какую-то сельскохозяйственную культуру, что-то, после чего осталась ровно срезанные комбайном стерня, жнивьё, то есть нижние части растений-злаков, которые остались при уборке. Позже пройдёт трактор и вспашет, смешав её с грунтом и она перегниёт, станет частью земли.

Но пока что… дядя Давлет прав, она штука колючая и ранила бы необутые ноги Вилены.

Побродив какое-то время по стерне я ничего интересного не нашёл, то есть Вилена не приехала на машине, не свалилась с неба, не вышла откуда-то, не ползла. Никаких примятостей, следов инопланетян, неровностей, магических меток. И в то же время иной раз отсутствие информации — это тоже информация.

Я не нашёл следы, потому что их тут нет и мне теперь надо этот факт как-то осмыслить. Следов нет, вот и всё.

Колдухин встретил меня привычной тишиной, разбавленной криком петуха с чьего-то двора и хлопками двери. Незакрытой и по воле ветра бьющей о дверной блок как-то неравномерно, остервенело, с паузами. Словно ветер пытался подобрать какой-то музыкальный ритм.

По дороге, навстречу мне, чуть прихрамывая на ходу, едва заметно переваливаясь с ноги на ногу, пешком, без своего мотоцикла брёл дядя Толя.

Один из первых людей, с кем я познакомился в Колдухине, вечный скиталец, но который путешествовал исключительно в пределах посёлка. Иначе давно бы уже переплывал вслед за Федором Конюховым Тихий океан в одиночку. Человек, чья душа, казалось, была кладбищем утраченных иллюзий и покрыта сверху нереализованными мечтами и беспокойством.

Его лицо, очаровательная улыбка, в уголках которой пряталась вселенская грусть, согретая краснодарским солнцем и ветром вселенских разочарований.

— Дядя Толя, привет! Как жизнь молодая? — я притормозил, опустив стекло.

— Да как, Вадим… Тлен, суета и эпидемия гриппа. А что?

— А работа?

— А работа — это производная массы и расстояния. Я ж тебе говорил, что ручной труд — это не моё. В силу возраста и культурного роста я не склонен к физическому труду.

— А кем бы ты хотел быть, дядя Толя? Вискарным стаканом в кабаке?

— Обижаешь, — он махнул рукой, но в глазах мелькнула искорка. — Я до завода в училище в КВН «Парму» разрывал, на гитарке своей тренькал, мы тогда группу «Секрет» пели, не хуже Фоменко, между прочим… Мы тогда думали, мир покорим. А потом я вернулся в Колдухин, думал, вот оно, тут всё сыто и надежно. Дурак! Завод последний дым в небо выпустил и всё, денег не стало, девяностые… Жена сбежала, остался я, мотоцикл, да эти воспоминания о прошлом. Да и те время проредило.

— А если завтра завод заработает, пойдёшь туда? — спросил я, поскольку кое-что знал про будущее их «градообразующего предприятия».

Дядя Толя несколько секунд задумчиво смотрел на меня. В его рассказах всегда была какая-то поэтическая надломленность, нереализованная энергия, которая теперь тлела, как уголёк, забытый в потухшем костре.

— Врать не буду, прошлое не вернуть, как и меня на завод. Не только потому, что ручной труд мне стал чужд, а просто потому, что… что в одну и ту же воду нельзя войти дважды.

— Как человек, близко знакомый со стихией воды, не могу с тобой согласится. Так ты хочешь пойти по пути безработного до конца дней своих или варианты работы рассматриваются? — меня посетила одна идея.

— Рассматриваются, а что, есть что рассмотреть?

— Да, есть одна работа по твоему профилю. А конкретно… Если пальцы всё помнят, я про гитару, то есть одно предложение, синхронизированное с культурой и творчеством.

— Абстрактное рассуждение, Вадим.

— Нет, не абстрактное, я предлагаю тебе работу художественного руководителя при музыкальном коллективе. Сделать из одних ребят новый «Битлз». Знаешь Виктора и его компанию?

— Знаю, как не знать? — он смотрел на меня, как на сумасшедшего и явно не ожидал такого карьерного предложения.

— Что скажешь?

— Да ну тебя, Вадим. Это ж сколько сил надо… Да я ж разучился уже…

— Слабо, да? — я поднял бровь, чувствуя, что в дядя Толе мне удалось разжечь огонёк азарта.

— Кому, мне? — нахмурился он.

— Тебе, дядя Толя. Слабо тебе тряхнуть старыми костями? Поехали со мной в райцентр, купим нормальные инструменты? Дашь молодым почувствовать, что такое настоящая музыка или будешь жалеть себя, плавая в печальных воспоминаниях, как рыба-луна, самая глупая рыба в мире?

Его взгляд заметался, но в нём уже появился весёлый огонёк азартного человека. Борьба лени и желания окунуться в приключения.

— Ну… съездить-то можно… А там посмотрим, — неопределённо ответил Дядя Толя.

— Отлично.

Поездка в райцентр для многих колдухинцев целая история и само по себе развлечение.

Дядя Толя трясся в машине, улыбаясь как дембель после ухода с территории части, смотрел по сторонам, шумно вдыхал воздух, щурился, глядя на горизонт.

Музыкальный магазин «Авангард», как творческий оазис посреди индустриальной пустыни. Блеск гитар, барабанов, синтезаторов… инструменты стояли как девки на выданье, обещая веселье, музыку, искру и грохот.

Вот она, настоящая жизнь.

Я заставил дядю Толю выбирать как эксперта и он очень скоро вошёл во вкус. Мы купили пару хороших гитар, комбик, даже ударную установку (не самую дорогую), но вполне рабочую, синтезатор и по мелочи.

Пока он выбирал, я зашёл в соседний магазин и приобрёл себе балахон «смерти». Такой, хэллоуинский, с капюшоном. До Хэллоина было далеко, но мне он нужен был не для веселья.

Обратно ехали уже с новыми инструментами, которые вызывали у дяди Толи оживление, словно они были магическими.

По дороге он распаковал гитару, осторожно перебирал струны, что-то мурлыкал себе под нос.

— Ну что, дядя Толя, — сказал я, когда мы уже подъезжали к въезду в Колдухин, — научишь Виктора на гитаре играть? А то он у нас говорит… ну, вроде, «у меня нет талантов».

— А если у него нет талантов, то что я сделаю?

— Я тебя умоляю. Кто ему говорил про таланты, учитель музыки? А если у него есть таланты, но не хватает самоуверенности, мотивации внутренней, огня? А ты возьми и разожги, пробуди. Давай спор! — предложил я.

— Легко, если у него есть слух, спорим на ящик коньяка, что через месяц он будет играть как Виктор Зинчук! — улыбнулся дядя Толя.

— А спорим, дядя Толя. С меня ящик, если получится. Сможешь?

— Ну, насчёт прямо Виктора Зинчука я немного сгустил краски.

— Я не буду придираться, дело не в деталях, а в целом. Согласен?

— Конечно, я ящик коньяка только на складе продмага видел и то, меня тогда оттуда выгнали.

— Рад твоей уверенности в себе, дядя Толя. Если выиграешь, буду тебе выдавать по бутылке раз в два дня, чтобы ты в штопор не ушёл. Рассрочка.

— Ладно, рассрочка, так рассрочка. Вечно вы, почта, всё затягиваете.

* * *

Двери склада распахнулись, пропуская внутрь не только меня, но и коробки с «музыкой», которые пахли «новой вещью», благоухали деревом, лаком, свежим пластиком, металлом и картоном.

Следом с таким же грузом, переваливаясь подобно пингвину, ввалился дядя Толя, потенциальный художественный руководитель группы.

Группа Виктора от ремонта устала и, похоже, перешла в режим листания телефонов. Когда мы зашли, они даже не удостоили нас взглядом.

— Народ! Очнитесь, вас грабят! — улыбнулся я.

— А!

— Что за «а», ваше бескультурье среди бела дня похищают!

Виктор вскочил, за ним и остальные, облепили нас, коробки забрали и стали распаковывать.

Новые вещи все любят, что двоедушники, что люди.

Они засуетились, расчистили угол, перенесли туда инструменты, принялись их выставлять, любоваться, трогать и даже пробовать играть.

— Вадим, а ты зачем деда к нам притащил? — спросил Виктор.

Дядя Толя, услышав это, поджал губы.

Что компания Виктора, что дядя Толя — безработные посёлка Колдухин. Но! Представители разных поколений не питали друг к другу никакого уважения.

Я сцапал гитару и подал дяде Толе:

— Покажи класс, маэстро.

Он только покачал головой:

— Слушай, Вадим, ну я же двадцать лет на сцене не играл, так только, по струнам шебуршал, как сейчас, в машине, пока мы ехали, не более того.

— А ты попробуй, — уверенно предложил я, а сам потянулся к мегалиту на правах «администратора».

Дядя Толя взял гитару.

Пальцы, привычные скорее к рулю мотоцикла и к стакану, замерли на грифе, но потом, словно зажили своей жизнью, нашли нужные струны.

Активация. Магия вдохновения.

И он заиграл, зажав аккорд и тронув струны, чем немедленно извлёк из металла магию музыки.

Музыка, вернее, её создание было для меня недоступно, сколько бы лет я ни прожил. Мне нравилось её слышать, но я не умел ни петь, ни играть.

А дядя Толя умел. Это истинный талант, то, что залито в него самой природой, что помещено в человека от рождения.

А что остаётся человеку с талантом? Если он неблагодарен к природе и родителям, то ему остаётся этот талант гробить, терять, хоронить. А если он не так глуп, то лелеять, развивать, использовать и силой трудолюбия применять, чтобы время от времени создавать что-то чудесное, такие, например, как эта музыка.

У Виктора был талант к музыке, в глубине души он знал это.

Какой бы я не был мощный двоедушник, именно у меня не было к музыке никакого таланта.

И что я мог? А я мог поддержать того, у кого он был и не столь важно, применял я магию, дипломатию в общении с Павлом Семёновичем или банально деньги, чтобы купить ему гитару.