День выдался ветреным, суетным, по небу летели клочья облаков, из-за которых солнца выглядывало нечасто, а настроение скатывалось к грусти и самокопанию.

Пока мотался по маршруту, вновь и вновь возвращался мыслями к ночному псу. Откуда эта тварь? Зачем он пришёл? Какова его природа?

Про Василису думал с досадой: она вчера больше поняла, чем рассказала мне, она явно сообразила, как пёс соотносится с мегалитом, но мне не сказала. Это злило, хотя и часть нашей жизни — сокрытие информации, защита своих сокровенных интересов.

Пока катался, смотрел по сторонам, в глаза бросилась библиотека. Здание старое, каменное, с деревянной пристройкой — когда-то это было послевоенное правление колхоза, коробка построена на скорую руку, примитивно, грубо, но добротно, на века. Окна маленькие, стены чуть вросли в землю, на крыше зацветал мох.

Я притормозил.

Пёс…

Может быть, сходить в библиотеку, проверить письменные источники?

Я вышел и обнаружил что библиотека заперта, а на двери объявление «Библиотека закрыта. По рабочим вопросам обращаться в администрацию».

Ах да, баба Маша же упоминала, что библиотекарь, занимавшая эту должность двадцать один год, Настасья Поликарповна ушла на больничный. Затем оттуда на пенсию и библиотека теперь осиротела, существует без хозяйки. Павел Семёнович называл это «кадровой проблемой культурного слоя Колдухина».

Жизнь тут ещё выстраивать и выстраивать.

* * *

Но желание зайти, почитать книги никуда не делось. Ну да, библиотеки нет, но я тоже в каком-то смысле местный специалист, в дальнем родстве этому учреждению.

Само собой, ходить, просить ключи — долго и может привести к тому, что меня припашут временно занять должность библиотекаря, чего я категорически не желал.

Поэтому мне захотелось просто попасть внутрь, без всех этих условностей.

Для начала, чтобы никто не видел, что я ошиваюсь тут, перегнал УАЗик за здание библиотеки, поставил машину среди яблонь, подальше от чужих глаз.

Там был чёрный ход в здание, которым библиотекарь пользовалась, только чтобы кормить парочку местных котов, а сама приходила и уходила через парадный.

Я быстро нашёл свежую лужу, вытянул из неё тонкую струйку воды, направил в застарелый замок. Капли проникли в механизм, прошлись по потёртым деталям, по язычку, отжали все запорные планки и провернули.

Я высушил замок, убрав все капли и тихонько зашёл внутрь, прикрыв дверь и закрыв за собой.

На стене тикают часы, старые, солидные, массивные.

В библиотечном полумраке всё ощущается иначе: даже само время здесь, кажется, замедляет бег, чтобы была возможность подумать о чём-то важном, о себе, о книгах. Тут пахло вековой оригинальной бумагой, это самый сильный запах и такой аромат дают только старые библиотеки, его ни с чем не спутать.

Стеллажи — это воплощение застывшего времени, книги как солдаты, которые ждут своего момента, причём могут ждать годами и десятилетиями.

Для начала я проверил, что шторы плотные и опущены, потом включил фонарик и стал путешествовать между рядами.

В старой библиотеке, где книги по определению не выбрасываются, можно найти уникальные книги, неповторимые.

Я двигался медленно, ни к чему спешить в библиотеке.

Фэнтези, любовные романы, советская проза про любовь на фоне завода, сборники стихов, документальная книга про шмелей…

В какой-то момент за дальним стеллажом набрёл на книги про фольклор, причём матёрый, скучный, развесистый.

Беру книгу, проверяю, читаю, возвращаю обратно, беру ещё одну.

Спустя примерно тридцать минут поисков мне в руку ложится увесистый светло-серый том, тяжёлый, впечатляющий, безликий, без картинок на обложке: П. Я. Пропп «Собрание персонажей русского фольклора», 1949 год издания, ленинградская типография.

Корешок подклеен скотчем, страницы желты от времени, по полям карандашные пометки, наверное, ещё от юных посетителей в 70-х.

Я взял эту книгу и пошёл в глубину библиотеки, занял место так, чтобы меня нельзя было увидеть с улицы, даже при желании. Сел за стол поудобнее, устанавливаю телефон как фонарик.

Теперь без всякой спешки перебираю оглавление, которое, внезапно, в самом начале книги.

Разделы идут один за другим: домовые, водяные (мой родной раздел, как смотришь, так и ржёшь), кот-баюн, жар-птица, кикимора (привет, Тамара), русалки, и само собой, лешие.

Ну, это попса, это наиболее известные персонажи легенд и сказаний. Там не хватает волколаков, ну да ладно.

Почти про каждого из них могу спорить с автором, миф не рождается на пустом месте, но всегда перерастает в полузабытый анекдот и суеверие.

Передвигаю палец от более популярных к менее.

Этот Пропп, чтобы он ни был за человек, к составлению своего труда подошёл основательно. Туда попали существа, о которых я имел самое отдалённое представление.

А есть ли про псов?

И вот: «Чёрный пёс». Аккуратный раздел, несколько страниц, чуть скомканное описание. Читаю:

«Чёрный пёс — персонаж крайне противоречивого значения в мифологии древних славян. Относится к жителям Нави, мира мёртвых и призраков. Прим: Славяне выделяли три слоя бытия: Явь — мир реальный, Навь — мир душ предков и призраков, и Правь — мир богов. Чёрный пёс появляется, когда кто-то умирает, чтобы забрать его, или утянуть заблудшую душу. На погребальных местах до христианства были приняты изображения Чёрных псов или одного сторожа, пса на страже мёртвой границы».

Я про себя отмечаю: запах сгнивших венков, странное жжение на коже, лунный свет и такая же вечная тоска, что-то в этих описаниях слишком живое, слишком настоящее для простой сказки.

Дальше:

«Чёрный пёс — символ смерти, наказания и правосудия. В сохранившихся поверьях считается разумным существом, однако способным быть подчинённым сильной воле или слову. Его пытались использовать и герои-кудесники (в добрых целях), и злодеи, ведьмы для злых целей и мести своим обидчикам. Стихия этого существа — огонь; в силу этого противопоставлен водяной нечисти, как хранитель иной, враждебной границы. Как большинство „нечисти“, действует только ночью, но способен в исключительных случаях явиться и днём. В народе верили, что его способно отпугнуть лишь три вещи: крик петуха, младенческий плач или громкое разухабистое пение».

Я закрываю книгу, вслушиваясь в собственные ощущения.

Всё подходит: и огонь в шерсти, и вой на весь посёлок, и тихий ужас в голосах собак. Если он подчинён кому-то или чему-то, беды не избежать; если волен — жди перемен и чужих поступков, смерти и наказания.

…

Внезапно я почувствовал чужое присутствие. Не знаю, как это работает, когда чувствуешь чужой взгляд, но точно работает. Тут было нечто похожее.

Я сцапал телефон и выключил фонарик, пару секунд провёл в темноте и только тогда двинулся к окнам библиотеки, ведущим на улицу. Там снова шёл небольшой дождик, но за окнами кто-то стоял. По моей спине прошёл холодок.

Я прятался за стеллажами, зная, что в темноте библиотеки с улицы, с учётом задёрнутых штор, рассмотреть что-то не реально.

За окнами человек и это человек обходит окна, по очереди останавливаясь и заглядывая в каждое и подолгу смотрит внутрь, будто надеется, что дверь откроется и его пустят внутрь.

Я узнал его, Юрий Зиновьев, садовод-инвестор. В руках папка для документов и одежда городского гостя. Вот только какого шницеля тебе надо от библиотеки? Зачем бы тебе с папкой в наш заповедник тишины? Юрий тем временем продолжает свой обход и чем дальше он идёт, тем меньше мне его любопытство нравится, ведь так он уйдёт до тыльной стороны здания, где обнаружит мой УАЗ и у него возникнут закономерные вопросы.

Тем временем «инвестор» подозрительным взглядом осматривал фасад, смотрел за угол, проверил кусты. В некоторые моменты его вечная обаятельная улыбка на лице превращается в хищный оскал, нечто нелицеприятное и не особенно доброе. Я не винил его за это, мало ли что у человека на душе? А вот то, что он за каким-то чёртом шастает около библиотеки, раздражало.

Я прячусь за стеллажом, держу дыхание, словно он может меня услышать и грозно сказать: «Вадим, открывайте немедленно».

В какой-то момент он развернулся и ушёл. Напряжение, которое, казалось, висело в воздухе, стало ослабевать.

Я плавно переместился к окну и отследил, чтобы его уход был окончательный. Юрий сел в свою машину, белый «Ниссан» и плавно тронулся, прочь по колдухинской дороге.

Вот какого рожна ему было надо от библиотеки? После его ухода тьма в библиотеке снова становится родной, уютной, защищающей от незваных гостей.

Я вернулся на то же место в глубине здания, где я не виден из окон и перечитываю скромную статью Проппа про пса.

Всё кажется и знакомым, и чужим. Здесь легенды и правда, суеверие и магия, а под толстым слоем фантазий и суеверий — реальное прошлое. Реально знакомых мне двоедушников можно узнать по повадкам, по характеру и вместе с тем в этих историях полных-полно брехни.

Чёрный пёс — судья и проводник, может быть подчинён как более сильными сущностями, так и более хитрыми.

Даже для меня он страшнее, чем любой двоедушник. Потому что он гость из чужого мира, а я, пусть и двоедушник, живу в этом, а в мире мёртвых никогда не был.

Убедившись, что под окнами никого нет, я фотографирую развороты статей, чтобы почитать их ещё раз, закрываю книгу и убираю на полку. Шорох переплёта, обволакивающая тишина.

Я покинул библиотеку так же, как и проник сюда, через чёрный ход. Открыл, запер за собой, не натоптал, ничего не сломал и не поменял местами, то есть, не наследил.

Только оказавшись в своей машине, уже после того, как отъехал подальше от библиотеки, я выдохнул.

Дождь прекратился, и я решил, что жизнь налаживается, когда на повороте на улицу Козлова, путь мне преградил белый «Ниссан» Юрия.

— О! Привет, почтальон!

Я остановился, опустил стекло и помахал ему рукой. Было бы невежливо промчать мимо.

— Добрый день, Юрий Власович! Как Ваш инвесторский настрой сегодня?

Юрий улыбнулся в ответ, вышел на улицу, протянул мне руку для рукопожатия.

— Привет, Вадим. Всё в порядке. Живём-думаем, планируем-проектируем-прикидываем… Слушай, а не было ли тут ничего… ну, такого странного? В окрестностях Колдухина на днях?

Вопрос прозвучал легко, почти пропущенный между делом. Но я уловил настороженность. Может, он вой пса услышал? Его многие слышали, но та же баба Маша предпочитала считать волчьим.

— Да нет, ничего особенного, — небрежно протянул я, глядя чуть в сторону. — Если не считать сектантов на Кирпичном заводе, которые всё ещё обживают корпус АБК. Но это, как говорится, местная фауна, уже привычная нам. А так, осень как осень.

Юрий оживился, даже кивнул.

— Ах да, сектанты… Пришлось с ними пересечься. По поводу садов расспрашивал, понятное дело, — деловым голосом рассказал он. — Тяжёлые на контакт люди. Но что ты хочешь, секта есть секта!

Он чуть помолчал, словно решая: говорить что-то мне ещё или нет.

— Кругом у вас одни странности! Кстати, знаешь, — он многозначительно поднял левую бровь, — я вообще-то живу сейчас в райцентре, но там скукотища… Вот думаю, может, тут поселиться?

Я неопределённо пожал плечами. Звать сюда я его не планировал, но и отговаривать не буду.

— Знаешь, Вадим, скучно одному. А то, кто бы компанию составил? Поговорить бы с кем, посидеть, коньячку выпить, знаешь ли… Ты чем-то занят сегодня?

— Ремонт у меня, — тут же отреагировал я.

— Ремонт подождёт. Может, сегодня вечерком посидим? А то одна работа — тоска смертная. Я всё мотаюсь: то сюда, то туда, то в Краснодар, то в Майкоп. Скучно. Тоскую по вечерам, сам не свой, от одиночества.

Странные он говорит слова. Странное поведение.

Вообще-то жизненный опыт учил меня, что от всего странного надо держаться на безопасном расстоянии и уж тем более, не пить с такими людьми. Я и так не фанат возлияния, а Юрий… С ним расслабляться я никак не планировал.

— Да ты не переживай, Вадим, простава с меня. Ты что предпочитаешь, водку, пиво, виски? А не пробовал японский виски? Он чище и вкуснее.

— Мне нельзя пить, — состроив грустное лицо, сказал я.

— С чего это вдруг? — искренне удивился Юрий. — У тебя не может быть цирроза там, авитаминоза.

— Мне сделали прививку от бешенства. Работа накладывает, укусила бродячая псина, поставили укол, полгода пить нельзя, так что… Простите. Спасибо, Юрий Власович, за предложение, как полгода закончится, обязательно откликнусь. Ладно, благодарю за лестное приглашение, мне пора работать, почта сама себя не развезёт.

Я положил руки на руль.

Он понимающе кивнул:

— Хорошо, друг мой, понимаю. Только не теряйся. Побеседовать-то в деревне особенно не с кем. Так что, если захочешь… Я — за.

Он сунул мне визитку, я с достоинством принял её.

— Договорились, — кивнул я и махнув на прощание, тронулся в путь.

…

Само собой, меня никто не кусал, просто я давно живу на белом свете и знал «отмазов» больше, чем Юрий может себе представить.

Следующей точкой маршрута был дом Пироговой, тётки с характером, одинокой и упрямой. Дом у неё стоял на отшибе, ближе к лесопосадке, хотя она и относилась к улице Козлова, но фактически дом стоял сам по себе. Аккуратная калитка, мощённая плитка дорожка, чуть запущенный сад с беседкой, окрашенной в оливковый цвет густым слоем краски.

Я доехал, вышел и позвонил. Дом у неё был новым из белого кирпича и имел звонок, в отличие от большинства поселковых.

Ждать долго не пришлось, уже через минуту дверь приветливо распахнулась.

— О, почтальон наш новый, заходи, дорогой! — позвала Пирогова, тётка не старая, уверенная в себе, прямолинейная. — Чай, кофе, коньячок?

Вид у неё был как всегда бодрый: русые волосы волной до плеч, фигура щекастая, но ладная и красивая, а взгляд внимательный, если не сказать, что цепкий. Если бы мне кто-то сказал, что она работник полиции, я бы поверил без дополнительных вопросов.

Во вдовах она ходила давно. Муж работал вахтами в Салехарде, но его погубил несчастный случай на производстве. Компания платила ей приличную ежемесячную компенсацию, так что она не бедствовала, хотя любые разговоры и рассуждения о своём материальном положении пресекала на корню.

— Спасибо, от чая не откажусь, — благодарю я и прохожу в дом.

Пирогова проследила, что сумки у меня с собой нет, как ничего нет и в руках, хмыкнула, но ничего не сказала.

Пирогова, заливая кипяток в кружку, спросила:

— Что пришёл, почта? Ведь не просто так, ни писем у тебя, ни квитанций для меня.

Я кивнул, спорить не стал:

— Не пойдут слухи, Анастасия Александровна, что я к Вам пришёл как любовник?

— Может и пойдут, но мне всё равно, про меня чего только не болтали. Может, только ты боишься?

— Нет, не боюсь, что скажут, мне всё равно, у меня нет репутации, чтобы я за неё переживал.

— Ну и у меня нет… только это не ответ на мой вопрос, чего пришёл?

— Да я… Ты ведь знаешь Тамару, с улицы Желанная?

— Тамару? Конечно. Она, считай, чуть ли не единственная моя подруга и товарищ по вдовьему несчастью. И притом, мы можем с ней на равных поговорить, винца выпить, кости нашим поселянским тёткам перемыть. А что? Случилось чего?

Она поставила передо мной чашку с горячим чаем.

Я аккуратно кивнул, одним движением благодаря и соглашаясь с утверждением, что что-то случилось.

— Да, случилось. Пропала она, исчезла. Официально эта информация ещё не разошлась, проще говоря — это тайна, но… Анастасия Александровна, ты последняя, кто её видел.

Пирогова резко, так что выплеснула на стол часть содержимого, опустила на стол кружку.

— Ты что, Вадим, меня обвиняешь?

— С ума сошла, Анастасия Александровна, зачем бы тебе что-то с Тамарой делать? — я изобразил искреннее изумление одним её предположением. — И притом, я тебе не полиция, чтобы в чём-то обвинять. Я кто? Я же почтальон. Просто дочери Тамары попросили меня поузнавать, поискать, заняться вопросом. Я вообще не уверен, что она пропала. Если бы я считал тебя преступником, стал бы я тебе такое в лоб говорить?

Пирогова несколько секунд молчала:

— И то верно, Вадим. Чего это я? Не стал бы, конечно. Получается, я… Последняя, кто её видел?

— Как я и сказал. Можешь мне вспомнить и рассказать, что был за вечер, может быть, ей звонил кто-то с незнакомых номеров, может вообще что-то странное было?

Пирогова встала, взяла тряпку и протёрла стол, даже там, где это явно было не нужно.

— Ну, давай по порядку. Заходила она, конечно. Обычно как: сидим, языками мелем, иногда винца немного выпьем. А как иначе? Скоро зима, тогда наливочку пьём. В этот раз было примерно, как всегда. Она от вина не отказалась, но пила мало. Странная была, это да, задумчивая. Мало ли что в голове? Она какие-то там банковские счета щёлкала в телефоне, в интернет лазила, что-то у неё, кажется, даже получилось, она вздыхала, но радовалась. Потом стемнело, домой засобиралась. Ну, выпили мы на посошок, ничего особенного. Ты не думай, она не пьяная была, всё как обычно.

— А как пошла домой?

— Да как обычно, — Пирогова указала мне в окно. — Вот туда, по тропке пошла, по полю. Она всегда так ходила, если ко мне, напрямик отсюда через луг её огород, она сто раз так ходила.

Я кивнул.

— А чужие номера, звонки?

— Нет.

— Может быть, говорила, что ей угрожал кто-то, опасность какая-то, знакомые какие-то появились? Может, упоминала, что собирается куда-то поехать? В гости там, к родне?

— Да не собиралась она никуда! Только болтала: мол, если с наследством повезёт, купит машину новую, китайскую или корейскую. Денег мол, прибудет у неё. Но деталей не рассказывала.

Я пропустил эту, казалось бы, существенную деталь мимо ушей. Это ведь она надеется на деньги Шарпея, но это никак не причина исчезать с концами.

— А чужие никто не ходил, газовики, энергетики, цыгане?

Пирогова на пару секунд задумалась, от отрицательно покачала головой:

— Никого! Я бы заметила. Да и собака у меня на чужих гавкала всегда. Ты заметил, как она на тебя лаяла, когда ты в первый раз приезжал с почтой? А сейчас молчит. Она у меня умная. Значит и тут бы залаяла.