— Разгружаем!

Мы потащили из «Буханки» добро. Лопаты, мётлы, совки, огромные прочные мешки для мусора, молотки, гвоздодёры. Я раздал всем новые, прочные перчатки.

И вишенка на торте — большая чёрная колонка JBL PartyBox, которую я тоже прихватил в ДНС.

— Виктор, врубай! — скомандовал я. — Есть что поставить?

Виктор подключил телефон и вот уже из динамиков ударил мощный бас, наполнивший пустое пространство жизнью.

— Погнали!

И работа закипела. Внутренняя мотивация, пусть даже и на допинге, делала своё дело, глаза горели, дело спорилось.

Глеб, почувствовав себя королём систематизации, тут же задействовал нижний ярус одного из стеллажей под склад инструментов, разложив всё понятному только ему, но вполне приемлемому «фен-шую».

Фазан и Виктор, как заведённые, срывали старые гнилые доски пола. Новенькие гвоздодёры скрипели, дерево трещало, но работа шла весело, с шутками и подпевками.

Марина, забыв про маникюр, облачившись в перчатки, вооружилась тряпкой и средством для мытья стекол.

— Эй, дайте мне стремянку! — командовала она. — Я эти окна отмою так, что птицы будут врезаться!

Стремянка тоже была, Влад таскал Марине воду в вёдрах.

Через час пол был разобран до бетона. Штабель гнилых досок вырос на улице. Доски теперь годились только на дрова, да даже и на дрова были плохи, потому что пропитались старой краской, но что с ними делать, решим позже.

Стены были очищены и подготовлены под выравнивающую штукатурку, портреты вождей пока что поселились на стеллажах, сами по себе стеллажи были вымыты и подтянуты Глебом в центр помещения.

Окна сияли. Свет, пробиваясь сквозь них, уже не казался таким серым. Рамы, ещё днём выкрашенные в черный цвет (идея Влада, для контраста с будущими белыми стенами и лофтовой стилистикой), смотрелись стильно и контрастно.

Глеб колдовал со стыком плит перекрытия и стен, заполняя их строительной пеной для последующей замазки.

Я работал вместе с ними, таская мусор, и чувствовал, как здание наполняется новой энергией. Это уже был не старый склад. Это был Клуб.

К вечеру, когда солнце окончательно село, мы валились с ног. Но это была приятная усталость, кайф от сделанного дела.

— Ну, мы монстры, — выдохнул Виктор, вытирая пот со лба. — Я не думал, что мы столько успеем.

— Глаза боятся, а руки делают, — подмигнул я. — Особенно когда музыка хорошая.

Мы выключили колонку. Тишина вернулась, но теперь она была уютной. Пахло свежей краской от окон, бетоном и запахом моющих средств.

— Завтра продолжим? — спросил Глеб.

— Обязательно, — пообещал я. — Нужно привести в порядок ворота, проверить проводку и можно штукатурить. Кроме того, я заказал доску обрезную, но это через пару дней.

Я отдал Виктору запасной комплект ключей, ещё один повесил внутри, третий забрал себе.

Они разошлись по домам, уставшие, но довольные.

Я остался один у двери. Достал из инструментального ящика небольшую маслёнку. Капнул масла, смазал петли дверей бокового входа и ворот, проверил что они больше не скрипят, после чего всё тщательно запер, повесил обратно замок с надписью «ХТЗ».

— Ну что, старина, — сказал я замку. — Еще послужишь. Охраняй тут наше счастье.

Я сел в машину и поехал домой, чувствуя, что день прожит не зря.

Вечер как покрывало укутывал Колдухин в уют сумерек, мышцы гудели приятной болью, в кастрюле варился рис, на сковороде три котлеты из «Пятёрочки», а я разворачивал ноутбук ASUS.

Машина не особо мощная, он не был игровым ноутбуком, но загрузился быстро.

Я потратил какое-то время на настройку, потом подключил к нему телефон и стал выгружать фотографии.

Десятки файлов — хронология последних недель: завод, где уже витают призраки новых дел; бетонная громада мегалита, чья тяжесть ощущается даже на фотографии; тронутые осенней бурей поля и скрипучий Пескосклад, где вечно обитает лохматый дядя-сторож. Вот почта, вот Мария Антоновна, вот уставший, но старательно изображающий улыбку Павел Семёнович с криво завязанным галстуком.

У меня было несколько фоток озера Камколь, моего дома, улицы Озёрной.

Кликаю дальше: Виктор и его команда после того, как помогли мне толкать УАЗ к Хану, а вот они же вчера, уже на фоне бывшего склада, который они должны превратить в ДК.

Я уже почти на автопилоте просматривал сегодняшний альбом, тот самый, что снял у дочерей кикиморы Тамары. Переснятые второпях пожелтевшие фото и документы на освещённом настольной лампой столешнице.

Череда лиц, годы меняются, одёжки и причёски тоже, а вот сама Тамара словно почти не меняется, только взгляд чуть темнее с каждым новым десятилетием.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. И тут что-то увиденное заставляет меня замереть.

На одном из снимков, пропущенном через мои пальцы, задерживается что-то неуловимо важное. Я разворачиваю изображение во весь экран и смотрю. Старый снимок, плёночная «мыльница», характерное зерно, цветопередача вырвиглаз, даже небольшой засвет, на фото двое, одна из них Тамара — та самая, с черно-зелёными волосами, в платье из какого-то кислотного цвета ситца.

Не открывая взгляд от экрана, я сцапал со стола телефон и набрал Василису.

Вызов долгий, она не спешит брать трубку. И все же через некоторое время — соединение.

— Кому не спится в ночь глухую? Это ты, Вадим Иванович? — голос усталый, в нём мягкое раздражение от вмешательства в её вечер, личное время.

— Василиса, привет, бросай всё и приезжай ко мне.

— Вадим, мы не состоим в отношениях! А если бы и состояли, ты не охренел требовать от девушки, чтобы она так метнулась, Вадим Иванович? Я вообще-то ужинаю, ногти поправляю после тонны старых документов Светланы Изольдовны и всё такое. Завтра в опорник приходи — там и поговорим.

— Время не ждёт. Я тебе сейчас одно фото скину на телефон. — голос у меня глухой, сам удивляюсь себе, когда в последний раз я так торопился?

— Нет, подожди…

Я уже отправляю.

— Ты сейчас посмотришь, и сама захочешь ко мне приехать, Василиса.

Я сбрасываю вызов и отправляю фото ей. Не перезваниваю, не пишу, просто жду.

Минут пятнадцать сижу в тишине, потягивая остывающий чай, хотя каждая секунда кажется мучительно долгой и всё же моя уверенность в её приезде никуда не девается.

В какой-то момент слышу скрип открываемой двери, и в зале появляется Василиса, сбрасывает куртку, трясущимися от сырости руками расправляет тёмные волосы.

— Ну, показывай. Рассказывай.

— Сейчас сделаю чай.

Я вывел снимок на ноут и мы оба садимся перед экраном: я и Василиса, чтобы рассмотреть светящийся прямоугольник.

— Это… — медленно начинает Василиса, которая уже видела это фото со своего телефона. — Итак, у нас тут Тамара с другой причёской, а вот это…

— Вилена, — спокойно подтвердил я. — На фото Вилена, она же Ирина, она же наша незнакомка с амнезией. Одна пропала, другая появилась.

— Предположительно пропала, — сухо вставляет Василиса.

— Ладно, хорошо, пусть будет «предположительно». Но речь не о формулировках. Спросить ведь её нельзя. На старом фото мы видим Тамару и Вилену, пометок на фото нет, но очевидно, что они из прошлого. Где сделаны, когда… Может быть в том же две тысячи первом, что и уголовное дело из полицейской базы данных?

Василиса стискивает губы, смотрит на фото, прищуриваясь, будто глаз — рентген.

— Слушай, давай не будем нагнетать, Вадим. Может, её тоже мегалит притянул?

— А мог мегалит вызвать амнезию? У него есть свои тайны, которые он мне пока не раскрывает. У мегалитов есть специальные функции, индивидуальная магия. Могла она так сработать? Колись, ты же что-то про него знаешь.

Василиса закатывает глаза:

— Я — Василиса, я по определению что-то знаю, чего не знаешь ты, но не слишком спешу тебе докладывать, иначе нам было бы не о чем поговорить. Но могу сказать точно, конкретно этот мегалит таких фокусов не делает. Его профиль более… иной, скажем так. Вообще ничего общего с памятью. Память стирать не в его духе.

Я провожу ладонью по волосам, удерживая банальную кляп-фразу, которую мог бы ляпнуть на автомате, мол, «жаль». Не жаль. Я давно привык: двоедушники держат свои тайны при себе. Жаль только сейчас это мешает раскрыть тайну Вилены и исчезновения Тамары.

Фото молчит, две девушки смотрят в экран и натянуто улыбаются, позируя, оставляя нам пространство для домыслов и догадок.

Вдруг воздух в доме дрожит. Я слышу за окном жуткий, нечеловеческий вой. Так не воют собаки. Так не воет ветер в щелях. Этот звук заставляет сердце ухнуть в пятки, а виски кольнуть ледяным осколком.

Василиса напрягается, застывая на месте. Мы оба молча поворачиваем головы к окну. Источник звука не около дома, но слышим до неприятного громко.

За стеклом — ночь.

Замерев в ожидании всего на пару секунд, мы вскакиваем, я едва успеваю подхватить покачнувшуюся чашку и ломимся на улицу.

Мы с Василисой вылетели за порог, едва не сбив с петель дверь.

Страх нам нипочём, любопытство, желание увидеть источник звука был сильнее.

Вой раздался снова, с противоположного берега озера, так что мы поспешили по огороду к берегу.

Дом остался позади, безмолвный, в квадрате жёлтого света цивилизации. Перед нами — темень, густая, как мутный кисель.

Тьма — естественная среда обитания многих двоедушников. Темнота — то пространство, где обитают тайны.

Звёзд не видно, тучи разлеглись толстым одеялом, однако не было и дождя, воздух был спокоен, пахло мокрой холодной глиной, сырой озёрной водой.

Весь Колдухин располагался на южном берегу Малой Атаманки у сильно вытянутого озера Камколь. Вдоль берегов шла улица Озёрная, дома стояли неровно, но никогда на самом берегу, они были отделены от озера огородами.

И если Малая Атаманка была светлой неширокой речкой, вечно журчащей, глубокой и чистой до прозрачности, то впадала она в Камколь с тяжёлыми зелёными водами. Грузными, словно Камколь было живых существом, старым и вредным.

Сейчас же, при свете луны, воды озера казались чёрными, а корпуса и трубы кирпичного завода — хребтами драконов или доисторических чудовищ, застывшими возле берега.

— Смотри! — Василиса дёрнула меня за рукав, хотя и так ясно: там, на противоположном, северном берегу, находится «нечто».

Отражаясь в чёрной глади озера, виднелась фигура. Гигантский, высотой с коня, силуэт собаки, только слишком уж вытянутой, чтобы даже условно считаться нормальным. Шерсть была чёрной и отлично скрывала бы монстра во тьме, если бы эта шерсть не полыхала бы огнём, редкими жирными всполохами как при горении сырой нефти. Глаза — два круглых светящихся угля, словно существо изнутри состояло из раскалённой вулканической лавы.

Тварь выла. Отдалённо это напоминало то, как воют обычные псы, тут была и тоска, зов, обращение к Луне.

Но он был жутким, неестественным, раздирающим нервы, как перетянутые струны. Этот вой рвал саму ткань ночи, вытягивая наружу все фобии и притаившиеся в уголках души страхи.

От него не спрятаться под подушкой, от него хочется бежать, что есть сил, пока ноги в состоянии ходить.

В воющей пасти не видно зубов, только дыра, из которой несётся дымящийся, насыщенный жар, как из доменной печи.

В следующее мгновение откликнулись собаки по всему Колдухину. Повсюду раздался лай, а потом вой. Но вытьё это не то, каким обычно вторят стае вожаки, не то, каким поддерживают сигнал от своего… В этом вое слышен ужас, невыразимая, ничем не сдержанная паника. Можно было бы подумать, что это псарня взбесилась, но звук вылетающий вовсе не звериный, а скорее отчаянный, как крик испуганного ребёнка. Собаки Колдухина были испуганы, они были подавлены, они выли, потому что не могли иначе, выли, словно вот-вот умрут от страха.

Мы с Василисой дошли до самой границы воды.

— Василиса, видишь? Ты ведь тоже видишь? Это не какая-то тварь из ночных кошмаров. Это не пёс и не собака, это…

Я всматриваюсь в огоньки-глаза, в странный свет шерсти. Волосы на руках встают дыбом… у меня, у Водяного, привыкшего к любым чудесам!

— Это… вероятно, двоедушник, — говорю я, и сам не до конца верю. — Но такой, с каким я не сталкивался. Может быть, что-то, связанное с теми бесами, которых мы, ты и Денис, перебили у опорника? Помнишь?

Василиса сразу встряхивает головой, слишком резко:

— Нет. То есть, помню, конечно, никогда не жаловалась на память. Но он не двоедушник, Вадим. Ты забыл, что такое наше племя? Двоедушник — это, по сути, существо, у которого две души: одна человеческая, другая магическая — стихийная, звериная. Но у этого… — она мотает рукой в сторону того гигантского жуткого «пса». — У этого НЕТ человеческой души. Это — мистическая сущность в чистом виде. Даже без примеси человеческого начала. Это не тень, не оборотень, это что-то старое. Может быть, что-то чужое даже для нас. Без рода и корня, без привязки к нашему миру.

От холода немели пальцы, кажется, вот-вот пойдёт снег, а озеро подёрнется льдом.

— Но ведь, если оно появилось… — говорю я, не в силах отвести взгляд от монстра по ту сторону озера. — Оно значит что-то. Не может просто так — внезапно, исчезновение Тамары, появление Вилены. Я в совпадения не верю.

Тварь на берегу вытянула шею, замолчала и словно бы нюхала воздух.

Несколько секунд паузы и… Горящая собака снова воет, в этот раз чуть тише, чем до этого. Ночь резонирует ей в ответ. Ещё один вой, прощальный, хриплый. И вдруг… ни вспышки, ни дыма, ни снопа искр, фигура пса вдруг перестала светиться и позволила самой тьме поглотить её.

И следом, как по команде, собаки по всему поселку разом смолкли. В ушах тишина, после которой кажется, что посёлок умер. Даже ветер перестал ходить по берегам.

Мы оставались на берегу, я и Василиса. Оба живые, но с ощущением, что мы стали свидетелем чего-то нового.

У меня во рту был горький привкус, а сам воздух вокруг, казалось, был наэлектризован.

Василиса, наконец, выдыхает:

— Если эта тварь пришла сама — это плохо. А если её позвали…

Василиса, только начав говорить, замолкает.

— Пошли чай допьём. А может быть, хочешь коньяку?

Девушка помотала головой, но отрицательно.

* * *

Меня потряхивало до утра, ощущения были не типичные, чтобы кто-то или что-то меня напугало. Опять-таки надо помнить, что я администратор мегалита, меня даже такой пёсик не вдруг победит.

Чтобы абстрагироваться от страха, я проанализирован увиденное и подумал над тем, что существо не атаковало, оно лишь выло в сторону посёлка. Хотя бы не бегало по улицам, никого не хватало, но вектор его психологической атаки вполне очевиден, это Колдухин.

Утро застало меня на крыльце, с чашкой чёрного кофе в одной руке, второй я лениво пытался привести волосы в порядок, но это не очень-то получалось, дреды вели свою непокорную жизнь. Они немного отросли, сильнее спутались, я никак не мог привыкнуть к этой причёске.

Воздух был свеж, чист, спокоен, будто кошмар о жутком псе приснился.

Я двигался по инерции: зубная щетка, куртка, привычный маршрут к почте. Земля отсырела, в лужах отражалось серое, беспросветное небо, словно в нем застряли целая ночь и её голос.

Работать почтальоном — возвращает к реальности, это якорь. Что бы ни случилось, надо развозить газеты, а сканворды сами себя не донесут до народа.

На почте, около вскипевшего чайника, восседала Мария Антоновна.

— Доброе утро, босс! — поприветствовал я её.

— Доброе, Вадим, — ответила она. — Вид у тебя не выспавшийся. В компьютер играл?

— Не совсем так. Но в целом соглашусь, ночь была беспокойная, это точно. А как там Ирина?

Баба Маша вздохнула и вздёрнула брови:

— Много спит, утром еле разбудила. Каша остывает, как поест, так лицо такое, словно собачий корм из миски хлебает. Ну, думаю, мало ли… Спрашиваю, чего тебе хочется, Ирочка, скажи, сварю, напеку, только попроси! А она плечами жмёт и глядит мимо… Говорит, как будто голод сильней, чем живот велит, что не съест, всё не то. Как думаешь, Вадим, может, она водки хочет? Сейчас молодежь рано пить начинает.

Я невольно улыбнулся, однако мысль о навязчивом голоде мне не понравилась.

— Мария Антоновна, а Вы ночью вой слышали? — решил сменить тему.

— Слышала, — баба Маша кивает. — Жуть! Волки, наверное. Из лесов к нам пришли. Воют на северной стороне. Собаки наши битый час лаяли и подвывали, будто древний спор у них. А ещё я думаю, эти волки должны были сектантов напугать, они же на северную сторону приходили.

Идея про волков и сектантов показалась мне забавной. Это же, если подумать, вполне себе эффектная идея. Не то, чтобы я мог договорится с «псом», но вообще-то он мне и не нужен.

— А ещё на северной стороне до войны рос лес. Ты знал об этом? — спросила баба Маша.

— Да? Ничего себе, — удивился я.

— Да, интересный такой, красивый. Зверья там не было, разве что лисы, ежики и зайцы, — продолжила Баба Маша, — Лес хоть и не густой, но в нём, бывало, в трёх соснах люди были способны заблудиться. Лес вырубили, там теперь поля и карьеры. А видишь, как, а волки всё равно откуда-то берутся. Странно. Времена такие пошли, странные.