— Что бы я делал без твоих советов, Дядя Толя. Если ты такой умный, скажи, — вздохнул я, оглядывая свои скромные хоромы. — Где мне всё это ставить? Кухня, полторы комнаты и всё! Если кровать нормальную поставить, придётся по потолку ходить.

Я помыл руки и начал готовить. Хорошо, что дядя Толя нарисовался не к готовому ужину, когда бы я приготовил на «одного».

Залил воду, достал фарш.

— Э-э-э, молодежь, — протянул сосед наставительно. — Мыслите вы плоско, в двух измерениях. Старую рухлядь — в подвал. Или на дрова. У тебя подвал площадью с весь дом, если не больше. Фундамент-то тут капитальный. У тебя там даже нижняя печь есть.

Я замер с пакетом макарон в руке:

— Какая еще нахрен нижняя печь? Не слышал про такую.

Дядя Толя хитро сощурился:

— А вот чтобы понять столь сложную архитектурную задумку и тайны колдухинского двора, мне нужен катализатор. Для речевого аппарата допинг. Водочка или, на худой конец, коньячок. Как раз в твой новый холодильник положить, чтобы запотел.

Я хмыкнул. Да кто бы сомневался?

— Водки нет. Коньяка тоже. Есть вино. «Пино Нуар» из «Мысхако». Бутылка. Будешь, дядя Толя? Или слишком аристократично для нас, деревенских?

— Эх, — махнул он рукой, изображая жертвенность. — Свяжешься с тобой — научишься пить всякую гадость кислую. Ладно, давай своё «Пино». Кто-то же должен спасать продукт от поломки.

Я достал бутылку, штопор. Хлопок пробки прозвучал как выстрел стартового пистолета. Разлил тёмную, рубиновую жидкость по бокалам, у меня уже были винные. Себе немного, ему две трети бокала.

Дядя Толя расселся на диване, поёрзал, устраиваясь поудобнее, поднял бокал на свет, прищурился:

— Ну! За обнову! Чтоб морозил как зверь, но чтоб сердце у хозяина не замерзало!

Мы чокнулись.

Дядя Толя попытался выпить залпом, как стопку, но не смог, остановился и в смущении поставил бокал на журнальный столик, крякнул, занюхал рукавом (хотя вино было отличным, с нотками вишни и шоколада) и посмотрел на него с удивлением. Вероятно, мысхакское «Пино Нуар» он пробовал впервые.

— Так что там за печка у меня? — напомнил я, ставя воду на огонь. — Я в подвале ещё до конца хлам не разобрал, но там в целом не мусорно, чисто, ну может быть, паутина по углам.

— Ты, когда его разберёшь, этот хлам, — начал рассказывать дядя Толя, понизив голос, словно открывал государственную тайну, — не удивляйся. У тебя в подвале Сергей Митрофаныч… Ну, хотя, как у тебя… Этот дом был отведён местному газовщику, ещё в годы Брежнева, Сергею Митрофановичу. Человек был — золотые руки, но с придурью. Рационализатор был и человек с фантазией.

Дядя Толя помолчал, вроде как ожидая эффекта от вина, затем продолжил:

— А ещё он в свободное время печи людям клал. Задорого. Мастер был от бога. И вот он сделал здесь не только ту печь-голландку, которую ты видишь в комнате и не пользуешься, потому что тебе лень дрова колоть.

Я оглянулся на печь. Ну да, печь у меня была, как и у большинства колдухинцев, но пользовался я обычной газовой плитой.

— У меня есть газ, — вставил я. — Мне всё оформили, я теперь официально платить буду. Зачем мне печь? Нажал кнопку — тепло.

— А ты послушай, не перебивай старших! — осадил меня сосед. — Газ — он сегодня есть, завтра нет. Трубу перекрыли, давление упало, вентиль замёрз. А печь — это автономия! Митрофанович всё посчитал и сделал ещё одну печь в подвале. Она там стоит, Стёпка её не трогал. Если её растопить… Только сначала надо трубу почистить, а то сажа, она, знаешь ли, взрывается иногда.

Дядя Толя сделал страшные глаза, но затем продолжил без излишнего пафоса:

— Так вот, если растопить, то печь греет подвал. Создаёт там, так сказать, тепловую подушку. А оттуда теплом прогревает весь дом, через полы, через специальные каналы в стенах. При этом у нижней печи Митрофанович сделал очень толстые стенки, кирпич особый, огнеупорный. Она долго прогревается, сутки топить надо, но зато потом неделю остывает. Теплоаккумулятор! Он у нас рационализатор был, понимаешь. Экономил и изобретал, даже заявку на патент подавал.

— Буду знать, — протянул я, помешивая кипящую воду, в которую только что всыпал «пасту». — Это же получается технология «Тёплый пол» по-советски. Ладно, доберусь я и до нижней печи. Разгребу завалы.

Пока неспешно тёк этот разговор о быте, тепле и судьбах газовщиков, я приготовил соус. Фарш обжарил с луком, добавил томаты, специи, базилик. Запах по кухне поплыл такой, что дядя Толя перестал болтать и начал сглатывать слюну.

— А, кстати, — дядя Толя повернул голову к углу комнаты. — А чего это у тебя табуретка, а на ней молоко в стакане, печенье? Вон, перед зеркалом?

Я крякнул. Ну да, углядел дядя Толя «Соколиный глаз». Вообще-то я стал регулярно оставлять угощение для домового Кузьмы, пусть приходит, берёт, когда ему удобно, не чужие… двоедушники теперь.

Убрать забыл. Оправдывает меня то, что я и не ждал гостей.

Рассказывать про ритуалы приветствия домовых дяде Толе я, само собой, не собирался.

— Да я же завтракал там. Брился с утра, кушал, так и бросил, где сидел. Чего тут удивляться? — на ясном глазу соврал я. — Ты лучше расскажи, дядя Толя, какие новости в Колдухине?

Я накрыл на стол. Новые белые тарелки (тоже уже купил), новая, хотя и недорогая, пластиковая скатерть в клеточку, новые вилки.

Выложил пасту, сверху густой соус «Болоньезе». Настоящей ресторанной подачи я не знал, но выглядеть должно как-то так.

Вышло, на мой взгляд, красиво.

— Прошу к столу, дядя Толя.

Он сел, взял вилку, как скипетр:

— Ну, Вадим… Ну, удивил. Пахнет как в ресторане «У Ашота», только лучше.

Он намотал макароны на вилку, отправил в рот, прожевал, зажмурился:

— М-м-м! Вкуснотища! Мясо чувствуется. А то обычно в этих макаронах по-флотски одно название.

— Это не по-флотски, это болоньезе, — поправил я, подливая ему вина. — Итальянская кухня.

— Да хоть марсианская! — дядя Толя цвёл, как майская роза. Румянец на щеках, глаза блестят. — Главное, что от души. Эх, хороший ты парень, Вадим. Странный немного, с волосами этими дурацкими, с секретами… Но кормишь вкусно и вино наливаешь. А это в соседе — главное качество!

* * *

Утром погода пригнала в колдухинское небо тучки, которые срывались в небольшие прохладные дожди.

«Буханка» недовольно заворчала, когда я повернул ключ, но завелась, как порядочная японка, замаскированная под русскую крестьянку.

Первым делом работа! Двоедушник ты или нет, а пенсия сама себя не разнесёт, и счета за электричество магически не оплатятся.

Я припарковался у почты, обогнул лужу, в которой отражались рисунки облаков, и взбежал на крыльцо. Дверь скрипнула, впуская меня в тёплое нутро отделения.

У стойки стоял Юрий Власович. Тот самый инвестор и садовод промышленных масштабов. Он был в модном плаще бежевого цвета, который смотрелся в стенах рабоче-крестьянской колдухинской почты вызывающе дорого и инородно.

Он отправлял письма. Не одно, а целую пачку. Все они были заказными, с уведомлениями, ещё и по разным адресам. Я прищурился, пытаясь разглядеть адресатов, но Юрий ловко прикрыл конверты ладонью, заметив моё внимание.

— Доброе утро, Вадим, — поздоровался он, оборачиваясь. Улыбка у него была вежливая, но глаза оставались холодными, внимательными.

— И Вам не хворать, Юрий Власович, — ответил я, проходя за перегородку. — Это Вы органы власти бомбите жалобами?

— Деловая переписка, — скупо пояснил он. — Некоторые вещи надежнее доверять бумаге, чем интернету. Бумага она, знаете ли, надёжнее, люди сразу понимают, что ты относишься к ним со вниманием, уважительно. Это совсем другой тон переговоров.

Он снова повернулся к Марии Антоновне, которая сидела за стойкой и с видом оракула шлёпала печати на конверты.

Инвестор не только отправлял письма, а ещё и общался, спрашивал и слушал. Внимательно, жадно. Выуживал информацию, как рыбак выуживает пескарей из мутной воды. А Мария Антоновна рада была благодарному слушателю.

— … И вот, представьте себе, Юрочка, — вещала она, поправляя очки. — Наша Агафья, талант от мира православных ведуний, Илью Болотникова от алкоголизма вылечила, закодировала! Илья-то у нас знатный пьяница был, мог около ящика с водкой в обнимку спать, пока не выпьет. А тут — как отрезало! Ходит трезвый, злой, на жену рычит, но не пьёт!

— Интересно, — кивал Юрий. — И какова методика?

— Заговоры у Агафьи, травки лечебные… Только, говорят, гарантия у неё, как у «АвтоВАЗа» — не пожизненная, а три года или сто тысяч километров пробега, — хохотнула старушка. — Она старушка опытная, считает, что, если человек хочет, он даже её заговор преодолеть может. Потому как наш мужик хитёр и отважен в лабиринте серых пятиэтажек. Ну, прям так она не выражается, это я от себя. В общем, пока что Илья как жених на свадьбе, даже лучше! Кстати, мил человек, если у тебя с этим делом есть какие-то проблемы, то я подскажу, где Агафья живёт.

Я слушал этот поток сознания с облегчением. Ни слова про «внучку Ирину». Значит, баба Маша держалась. И магия Василисы сработала, и информация не расползётся по окрестностям, как тараканы по кухне.

Юрий Власович слушал её вполуха, но я видел, как он запоминает. Фамилии, связи, местные байки. Наверное, он и правда заинтересован тут осесть и заранее зондирует почву, узнаёт про подводные камни или наоборот, неочевидные возможности.

Если он собирает досье на местный контингент и ищет потенциальных работников, то это дальновидная политика. К тому же я усматривал появление Юрия Власовича как результат косвенного действия излечения мегалита.

До сих пор, с момента осквернения его смертью Татьяны, он отравлял землю. Теперь же, когда действие спало, это станет постепенно сказываться в самых неожиданных моментах.

— А, Вадим! — заметила меня Мария Антоновна. — Вот тебе стопка. Тут счета, тут газеты, тут пенсия для Евдокии Семёновны. Смотри не перепутай, а то она тебя клюкой огреет, если копейки не досчитается.

Она придвинула мне пачку корреспонденции.

— Есть, господин капитан! — я вытянулся во фрунт и сделал серьёзное лицо.

— И вот ещё новость, — вздохнула она, снова возвращаясь к ушам Юрия Власовича.

— Да-да?

— Библиотека-то наша закрылась.

— Как закрылась? — удивился я.

— А так. Настасья Поликарповна, божий одуванчик, слегла в больницу. Сердце. Врачи её еле откачали, выписали, но сказали строго-настрого: никакой работы. Только покой, кефир и тихая музыка. Никаких стрессов. А на работе библиотекаря и так нет никаких стрессов. А замены ей нет. Павел Семёнович вчера весь день ходил по поселку, боеспособных пенсионерок опрашивал, никто не рвётся на эту хлебную должность. Говорят, зарплата — слёзы, больше за лекарство от аллергии на книжную пыль уйдёт. Так что всё, Юра, наш слабый очаг культуры угас.

— Печально, — заметил Юрий Власович. — Посёлок без библиотеки — это шаг к деградации.

Он забрал свои квитанции, аккуратно сложил их в портмоне и попрощался:

— Всего доброго, Мария Антоновна. И Вам, Вадим.

— До свидания, — кивнул я.

Он вышел. Дверь закрылась, отрезав нас от улицы и дождя.

— Странный он, — сказала Мария Антоновна, глядя ему вслед. — Вроде вежливый, а глаза… как у рыбы мороженой. И ничего сам интересного не рассказал. Ещё и работой загрузил.

— Да кто их поймёт, бизнесменов этих? — ответил я, забрасывая сумку на плечо.

Я вышел следом. Дождь усилился, превратившись в назойливую морось.

Появление Юрия здесь, в такую рань, с письмами, его интерес к библиотеке и местным сплетням…

Прежде чем сесть в машину, я вспомнил про Тамару. Вчера была такая кутерьма, что я про неё попросту забыл.

«Мама пропала», — прозвучало в ушах.

Я пообещал себе, что сегодня же заеду к ним, закинул сумку в машину, но прежде чем поехать, пошлёпал к соседнему зданию. Тому самому складу, который в будущем должен претерпеть метаморфозу к МКЦ «Октябрь». Боковая дверь была приоткрыта. Вчера я оставил ключи Виктору, как неформальному лидеру и ответственному за сбор народа на трудовые подвиги.

— Эй, народ! — крикнул я, входя внутрь.

Внутри было сыро и холодно. Сквозняк гулял по пустому пространству, как у себя дома.

Виктор и его команда были здесь. Но энтузиазма на их лицах я не увидел.

Они вяло бродили по залу. Глеб ковырял отверткой какую-то доску. Фазан сидел на перевёрнутом ведре и курил, стряхивая пепел прямо на пол. Марина с недовольным видом листала ленту в телефоне, сидя на подоконнике, подстелив какую-то принесённую газету.

— Здорово, труженики тыла! — поприветствовал я их. — Как успехи?

— Никак, — мрачно буркнул Виктор. — Вадим, ты говорил про инструменты. А у нас тут — один молоток без ручки и отвёртка, которую Глеб из дома принёс. Чем работать? Зубами гвозди дёргать?

— И холодно, — пожаловалась Марина, кутаясь в шарф. — Тут сквозняк дикий. Пока мы тут что-то сделаем, мы все замёрзнем и умрём.

— Спокойствие, только спокойствие! — я поднял руку. — Не паниковать. Инструменты…

— Ты сейчас скажешь, как политики, что всё будет хорошо? — перебил меня Глеб.

— Нет, не скажу. Я вчера в райцентре был и кое-чем закупился.

Я увлёк их на улицу, к задним дверям УАЗика, открыл их настежь:

— Разгружаем!

Я вытащил коробку с новеньким шуруповёртом, набор ключей, молотки, гвоздодёры, два рулона плотной пленки, чтобы закрыть щели, и тепловую пушку — электрическую, на три киловатта.

— Ого! — глаза Глеба загорелись. — «Макита»! Вадим, ты реально спонсор?

— Реально. Вот пушка. Только сначала затяните плёнкой самые широкие щели, чтобы улицу не греть. Врубайте в розетку, но надо проверить, что ток вообще есть.

— Есть, — кивнул Виктор, — мы щиток нашли, автоматы так и стоят на включении, склад даже не обесточивали.

— Ну вот, согревайтесь, работайте.

Я вручил Виктору пакет с перчатками и упаковку мешков для мусора.

— Всё, что не представляет ценности — мусор.

Работа закипела. Пусть пока вяло, но первый импульс был дан. Тепловая пушка загудела, разгоняя сырость, и в зале стало чуть уютнее.

Стали отдирать полы, я взял маслёнку и густо смазал замок ХТЗ и петли на входных воротах.

Марина набрала воды и попробовала потереть окно.

Я не стал лезть к каждому с советами, хотя бы потому, что им нужно выйти на уровень самоорганизации, они не моя наёмная бригада.

Откровенно говоря, проще всего было бы именно нанять бригаду, определить смету и они бы всё сделали. Но, во-первых, договорённость с Павлом Семёновичем была не такая. Во-вторых, как будут относиться к подаренному на блюдечке с голубой каёмочкой? Хреново они будут относиться, сомнений нет. А к тому, что выстрадали потом и кровью? Совсем не так же, у них будет личное отношение к этому «Октябрю». Поэтому они и должны выйти на такой уровень, когда всё сделают в основном сами.

— Так, — сказал я, глядя на часы. — Я сейчас разгребусь со своей работой почтальона и начну тоже помогать. Но я рассчитываю, что вы уже тут и без меня горы свернёте.

Я вышел под дождь, чувствуя удовлетворение. Дело двигалось.

УАЗ повёз меня по размокшей улице вдоль домов, многие из которых были брошены и тронуты следами запустения, однако в глубине души я был уверен, что скоро это закончится и Колдухин будет пользоваться спросом.

Несколько бабушек получили свои газеты, причём сухими, из-за чего хвалили щедрость районного начальства, придавшего мне машину (слухи уже расползлись). Обрела и Евдокия Семеновна свою пенсию, которую и правда, тут же скрупулёзно пересчитала. Однако в основном я свою рабочую миссию прекратил, вернувшись к вопросу о пропавшей кикиморы.

Дождь отбивал по крыше «Буханки» ведомый только ему ритм при помощи крупных редких капель, дворники лениво смахивали воду, открывая вид на раскисшую дорогу к улице Желанная. Название улицы было по меньшей мере ироничным, начиналось оно с остова сгоревшего дома, а асфальта тут не было даже изначально. В такую погоду жизнь на Желанной оставляет желать только хорошей погоды и горячего чая на время ожидания.

Дом кикиморы Тамары стоял в середине участка с крошечным огородиком и большим неухоженным садом.

Дом и участок были мне уже знакомы, поэтому припарковав «Буханку», я действовал быстро. Чтобы не промокнуть, сразу же двинулся к крыльцу, снабжённому козырьком и только оказавшись под его защитой, постучал.

В окнах горел тусклый свет. Меня ждали, судя по тому, что открыли мне буквально секунд через пять после стука.

На пороге стояли три дочери Тамары. Старшая, Олеся, держала в руке смартфон, словно это был амулет от злых сил. Средняя и младшая жались к ней.

— Проходите, дядя Вадим, — сказала Олеся, отступая в сторону.