В общественных заведениях дверные ручки могут быть самых разных дизайнов, размеров и цветов. Но всегда прочные, потому что когда эту ручку дёрнут миллион раз, а она хлипкая, то народ её оторвёт. Обязательно.

Вот и на почте ручка была отполирована временем и бесконечным использованием. Массивная, железная, стоит тут со времён, наверное, ещё развитого социализма, незыблемая, как гранитная скала под натиском стихий.

Я потянул на себя эту ручку и, преодолевая небольшое сопротивление длинной пружины, открыл дверь, возвращаясь на почту, на своё рабочее место.

Я успел дойти до середины помещения, когда дверная пружина за спиной жалобно взвизгнула, растягиваясь до предела. Я вздрогнул. Что, опять? Но когда следом за мной вошёл человек, даже не повернувшись к нему, без всякой магии я почувствовал, что это не Светлана Изольдовна.

Обернувшись, я увидел, что это был Котляров.

Он выглядел так, словно приехал сюда прямиком из журнала про брутальных мужчин. Чёрная кожаная куртка, широкий ремень, джинсы «Ливай Страусс», кожаные ботинки и уверенный взгляд хозяина жизни. Образ человека, который может за себя постоять, зарабатывает деньги, знает себе цену и способен прямо сейчас войти хоть в кабинет к министру, хоть в коровник.

Мария Антоновна не успела ничего сказать мне про «блудного сына», потому что её внимание полностью захватил посетитель.

Котляров, проигнорировав меня, широким шагом направился к стойке.

— Доброго здоровьица, Мария Антоновна! — гаркнул он так, что, казалось, часы на стене на мгновение остановились чтобы прийти в себя после акустического удара.

— Ох! — баба Маша, явно не ожидавшая вторжения, поправила очки. — Витюша? Ты ли это?

— Я, кто же ещё? — Котляров улыбнулся ей во все тридцать два зуба.

Поздоровавшись с Марией Антоновной, он медленно, словно танкер в порту, развернулся ко мне. На его лице появилась сложная гримаса: смесь вежливого интереса и самоуверенности. Социальная маска. Если бы я не видел его в других обстоятельствах, то, пожалуй, был бы впечатлён аурой солидности.

Он протянул руку. Ладонь у него была широкая, сухая, сильная и горячая.

— Виктор Сергеевич, — представился он, глядя мне прямо в глаза.

Ну, как представился… Вообще-то, мы с ним были знакомы. Более того, нас связывали дела, о которых лучше не знать ни прокурору, ни священнику, ни общественности.

Поэтому сейчас, под прицелом внимательных глаз бабы Маши, мы играли спектакль. Театр двух актёров для одного, но очень важного зрителя.

— Вадим Купалов, — я пожал его руку, — Можно просто Вадим. Новый почтальон.

— А я бизнесмен, — веско уронил Котляров. — Будем знакомы.

Боковым зрением я следил за тем, что баба Маша навострила уши. Сейчас она сканировала нас, запоминая каждую интонацию, чтобы через час информация про возвращение Котлярова стала достоянием общественности и тут важно было сохранять лицо.

— Витюша, рада, что ты вернулся, — голос Марии Антоновны потеплел, но в нём прорезалось острое любопытство человека, испытывающего постоянную нехватку новостей. — Загорел, подтянулся… Где был-то? Пропадал долго. Женился или в дальнее плаванье уходил?

Наступила пауза. Котляров выдержал её с мхатовской точностью. Он вздохнул, развернулся к Марией Антоновне, и, понизив голос до доверительного шёпота, который, впрочем, был отлично слышен моей начальнице, произнёс:

— Врать не буду, баба Маша. Был я ни в каком не в плавании, очень даже наоборот. Я сидел в белорусской тюрьме. Девять месяцев отбыл…

— А за что же это? — Мария Антоновна ахнула, прижав руку к груди.

— Как за что? За драку, конечно.

Котляров сказал это таким тоном, словно был завзятым любителем подраться.

Я же едва сдержал нервный смешок.

Эту легенду предложил я сам, некоторое время назад, когда мы обсуждали его возвращение.

Котляров тогда скривился, обозвал идею «дичью» и заявил, что приличному человеку такое в биографию пихать стыдно. «Белорусская тюрьма? Серьёзно, Вадим? Почему не французский Иностранный легион?» — он сказал тогда что-то такое.

А теперь, поди ж ты! Стоит, глаза честные-честные, и транслирует в эфир мою выдумку.

— С каждым может случиться, — философски добавил Виктор, скромно потупив взор.

Баба Маша закивала. Удивленно, но с пониманием.

В её картине мира тюрьма и правда была чем-то вполне ординарным, чем-то вроде санатория строгого режима, через который был способен пройти каждый уважающий себя мужчина.

И именно поэтому такое объяснение подходило лучше всего. Всё сходилось. Исчезновение, отсутствие новостей, подтянутый (похудевший на казённых харчах) вид.

Очень скоро Мария Антоновна, как верховный пастух сплетен, отправит эту информацию во все стороны. Ну а к вечеру версия о «белорусском узнике» обрастёт такими подробностями, что сам Лукашенко удивится.

— Ну, пойду я, — Котляров махнул рукой и направился к выходу. — Дела, бизнес не ждёт. Доброго здоровья Вам, Мария Антоновна. Приятно было познакомиться, Вадим.

— Взаимно, — буркнул я.

За это время баба Маша вручила мне мою порцию корреспонденции и махнула, мол — вали, работай, а мне тут посплетничать надо, то есть, пообщаться с народом.

Она даже подвинула к себе стационарный телефон.

Мы с Котляровым вышли на крыльцо почти одновременно. Свежий ветер тут же лизнул лицо, напоминая, что даже на югах зима придёт в положенное ей время.

Прямо напротив обшарпанного крыльца почты, на травке, стоял огромный чёрный Ford Explorer. Он сиял лаком, словно жук-водолюб, случайно залетевший в муравейник. Широкопрофильная резина с агрессивным протектором попирала тротуар и колдухинский асфальт, намекая, что этому зверю плевать на качество дорог.

Я застыл, переводя взгляд с машины на «бывшего узника».

— Виктор Сергеевич, — тихо, но с чувством произнёс я. — Не постесняюсь спросить… Вы же говорили, что денег нет? Совсем. Голяк и нищета.

Котляров достал брелок и небрежно крутанул его на пальце. Машина приветливо мигнула фарами, признавая хозяина.

— Я Вам даже занял, — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает вполне обоснованная обида и претензия. — Из своих скромных зарплат почтальона. Откладывал, можно сказать, на чёрный день…

— Ну, не голоси ты! — шикнул на меня Котляров, оглядываясь на окна почты. — Чего разорался? Я что говорил? Говорил, что сейчас денег нет. Наличности, понимаешь? Кэша! Но мне люди должны. Было такое?

— Ну да, но я думал, это обычная болтовня.

— Нет, Вадим. Серьёзные люди, серьёзные суммы. Вот, смотался, поговорил, забрал за долги.

Он с любовью похлопал чёрного монстра по капоту.

— Хорош аппарат, а? А тебе я тоже верну. Через пару недель переведу, не переживай. Слово Котлярова.

— Да я не переживаю, — вздохнул я. Деньги — это всего лишь энергия, а она имеет свойство перетекать. — Просто немного ошалел от такой метаморфозы. А что там завод?

Котляров посерьёзнел. Маска удачливого бизнесмена сменилась озабоченностью реального директора.

— Слушай, ну да, началось. До сих пор поверить не могу, но твои москвичи начали работу. Люди суетятся, даже кое-какая техника зашла. Прямо сейчас туда и еду, а потом на совещание в режиме онлайн. Только не доверяю я этим онлайнам, буду лично контролировать процесс и при необходимости доворачивать его руками. Чтобы процесс не застопорился. А машина… Мне по статусу положена, вот она и стала первейшей задачей. Понятно?

Он открыл водительскую дверь, и салон пахнул дорогой кожей и новым пластиком.

— Тебя не подбросить куда-нибудь? Садись, прокачу. Оценишь акустику и комфорт.

Я посмотрел на сверкающего «американца». Потом перевёл взгляд чуть правее, где стояла моя «ласточка», с выцветшей полосой и надписью «Почта России». Внешне — ржавое ведро с болтами, абориген мира плохих дорог. Однако внешность обманчива. Она была подобна мне самому — незаметный и неяркий снаружи, но с огромной силой и магией внутри. В недрах неказистой оболочки билось могучее сердце японской сборки — двигатель, весьма вероятно способный заставить этот хвалёный «Форд» глотать пыль на трассе. Не машина, а волк в овечьей шкуре.

— Не надо меня никуда подбрасывать, — я кивнул в сторону своего скромного транспорта. — У меня своя машина есть, служебная.

Котляров проследил за моим взглядом, хмыкнул, но комментировать не стал.

— Ну, бывай, — он захлопнул дверь. Зарычал мотор, благородно и низко. Форд сорвался с места и, подняв шлейф пыли, устремился в направлении дамбы.

А я принялся развозить почту. У нас с Марией Антоновной сложились неплохие отношения. Она прикрывала тылы и вела большую часть работы по почте, оставив мне работу руками и ногами, разносить, развозить. Скоро вот пенсия, тут мы работали в комплексе. Я её возил, а она общалась с подружайками и раздавала им наличность. Якобы потому, что у меня пока что не было «допуска», а в действительности потому, что пенсия для Марии Антоновны — это ежемесячное приключение и своего рода круиз по Колдухину.

В кармане завибрировал телефон. Мелодия — стандартный звон, который я всё забывал сменить. На экране высветилось: «Макс Бобр».

Я вздохнул, притормаживая на обочине.

Макс — оборотень основательный, он парой фраз «привет-пока» не ограничится, поэтому переключил АКПП моего волка в овечьей шкуре в режим парковки. Если звонит, значит, что-то важное и возможно, совсем не быстрое.

— Добрый день, Макс, — сказал я, стараясь говорить бодро.

В трубке тяжело засопели.

— Категорически не могу с этим согласиться, Вадим, — голос Бобра рокотал, будто промышленные жернова, которые перемалывают гальку. — У нас какая договорённость была?

— Взаимовыгодная, — осторожно напомнил я.

— Давай без абстракции! Ты должен убрать посторонних с территории завода, — отчеканил Макс. — А мне сейчас прораб инструментальщиков звонил. И знаешь, что он говорит мне человеческим голосом? Оказывается, на заводе, в АБК проживает какой-то левый склочный дед. Окопался, как партизан в брянских лесах, визгливо утверждает про «экстерриториальность» и ругает моих подрядчиков незнакомыми словечками типа «стултиссимус». Что бы всё это ни значило.

— Макс, я почти всех уже разогнал.

— «Почти» не считается, — перебил он. — Я могу сам решить вопрос. Прислать бравых парней, выкинуть старого чёрта за шкирку. Но, во-первых, это не ближний свет, гонять боевиков из-за одного маразматика. А во-вторых, мне казалось, что ты адекватный и договорённости выполняешь. Или у вас, у Водяных, так не принято?

Укор был обидным, но справедливым.

— Я прямо сейчас решу этот вопрос, — твёрдо сказал я. — Не надо никаких бравых парней. Считай, что деда там нет. Он просто остаточное явление. Эхо секты.

— Очень надеюсь на тебя, Водяной. Мы и так почти все вопросы на себя взяли. Та небольшая часть, что на тебе, должна выполняться.

— Ты с новым директором нашёл контакт? — перевёл я тему, пока он не начал перечислять свои заслуги. У Макса был такой заскок, нечто вроде лёгкой мании величия.

— Ну да, состыковался, а что? — насторожился Бобр.

— Уведомляю тебя, что он не из наших, — тихо сказал я.

— Опять у тебя «наши», «ваши», «ихние», — фыркнул Макс. — Гои, гаджо, маглы… Если на то пошло, то на заводе вообще ни одного представителя Кланов. Или знаешь, как можно сказать по телефону, нет специалистов «с особенностями развития души». Короче, нет там никого. Просто работяги работают.

— Это хорошо, — искренне выдохнул я.

— Всё, отбой, Вадим. Жду решения вопроса по посторонним до конца рабочего дня. Время — деньги.

И завершил вызов.

Несмотря на то, что сам по себе разговор был напряжённым, я почувствовал странное облегчение. На заводе нет двоедушников. Пока у нас ошивается фанатик, это был наилучший расклад сил.

Я перевёл автомат в режим движения вперёд, «Drive», и плавно развернулся. На завод!

Бабки, сидя на лавках, привычно проводили меня осуждающим взглядом. Они считали, сколько раз я использовал для личных целей служебную машину.

…

АБК (административно-бытовой корпус) выглядел как декорация к фильму про постапокалипсис. Он и при сектантах не выглядел шикарно, а сейчас, оставшись без попечения людей, совсем обветшал.

Подъехав к главному входу, я присвистнул. Баррикада. Настоящая, из паллет, старой мебели и какого-то строительного мусора. А поверх, размашисто, красной краской, которая чуть размазалась, как венозная кровь: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. УХОДИТЕ. ТЕРРИТОРИЯ ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОСВЕТЛЁННЫХ».

— Как дети малые, честное слово, — пробормотал я, глуша мотор. — Территория, блин, маразма.

Ломиться через главный вход не было смысла, пришлось бы разбирать завалы. Зачем время терять? Я неспешно обошёл здание. С торца должен быть пожарный выход. Правила пожарной безопасности в Советском Союзе обязывали иметь как минимум два входа, а лучше даже и больше.

Дверь нашлась. Я подёргал её. Деревянная, но всё ещё прочная, заперта изнутри.

Я примерился, вдохнул сырой воздух, концентрируясь, после чего ударил ногой в район петель. Полотно двери выдержало, а вот петли — нет. Саморезы вырвало из дверного блока, дверь распахнулась с обиженным визгом и упала на пол. Звук грохота эхом разлетелся по пустому коридору.

Внутри царил дух запустения.

Я прошёл по первому этажу, ступая осторожно, чтобы не обозначить своё присутствие раньше времени. На первом этаже — никого. Лестница на второй этаж завалена мусором.

В центре второго этажа, там, где раньше, видимо, сидел главный сектантский идеолог Кронос, слышался шум.

Я толкнул дверь кабинета.

В просторной комнате, посреди хаоса из разбросанных книг и бумаг, стоял мужичок. На вид ему было лет шестьдесят или около того. Одет он был в нелепый, явно с чужого плеча, комбинезон небесно-голубого цвета и очки в толстой роговой оправе, перемотанные синей изолентой. Учитывая разгром в АБК, выглядело это как картина «последний интеллигент на пепелище цивилизации».

Увидев меня, он вздрогнул и выставил вперёд руку, словно собирался швырнуть в меня файербол как книжный колдун.

— Вы посторонний! — взвизгнул он фальцетом. — Уходите! Я же ясно обозначил это в своём плакате! Или настолько безграмотны, что не умеете читать?

Я усмехнулся.

— Черта с два, дядя. Это вы тут посторонний. А я, можно так выразится, представитель собственника здания.

Мужичок засуетился, подбежал к столу и схватил какой-то мятый лист бумаги.

— У нас есть договор аренды! — Он размахивал документом, как флагом. — Вот! Подписано! Мы имеем право!

Я подошёл ближе. Он был похож на утопающего, который хватается за последнюю соломинку.

Резким движением я вырвал у него измятый документ:

— Дайте-ка сюда!

На глазах изумлённого профессора я медленно, с наслаждением разорвал договор пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз. И ещё. Бумага упрямилась, однако против сильных молодых пальцев у неё не было шансов.

Я разжал пальцы, и обрывки белым снегом посыпались на грязный пол.

— Этот договор расторгнут, — сухо констатировал я. — И не потому, что порван, а потому что такое расторжение зафиксировано Росреестром. К тому же, он распространяется на некоммерческую организацию «Церковь Новая эпоха Космоса». Чей лидер, гражданин Пацюк, сейчас обитает в КПЗ и даёт очень интересные показания следователю. К тому же, договор не распространяется на Вас лично.

Мужичок как-то сразу сдулся. Плечи опустились, очки съехали на кончик носа.

— Дядь, у Вас нет юридических оснований тут торчать, — продолжал давить я. — Упрощу описание, чтобы было понятнее: Вы сейчас просто бомж с замашками узурпатора. И это уголовно наказуемо.

Мужичок, шатаясь, отошёл назад и плюхнулся в протёртое офисное кресло. Из обивки вырвалось облачко пыли.

— Не узурпатор я, — пробормотал он тихо. — А учёный. Исследователь неизведанного.

Я присел на край стола, глядя на него сверху вниз:

— Давайте знакомиться, для начала. Я Вадим. Почтальон. А также временный амбассадор здравого смысла в этом помещении.

Он поправил очки дрожащей рукой, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

— Платон Аркадьевич… Профессор и доцент кафедры новых религиозных движений РГГУ. То есть… бывший доцент. Так-то меня давно уволили. За прогулы и излишнюю увлечённость полевой работой.

— Понятно, — кивнул я. — Воин науки в отставке. Платон Аркадьевич, Вам надо покинуть помещение. Вы согласны уехать? Я Вам вещи помогу собрать. Машина у меня вместительная, отвезу до райцентра.

Он шмыгнул носом, глядя в пол:

— Мне некуда идти, молодой человек. Квартиру в Москве я… это самое. Супруга отняла при разводе.

— То есть, Вы отказываетесь совершить обратное путешествие в Златоглавую?

Он отрицательно покачал головой. Вид у него был такой несчастный, что мне даже на секунду стало его жаль. Но только на секунду. Жалость — плохой советчик для того, кто хочет запустить завод и оживить местную экономику.

— Ну, хорошо, — я скрестил руки на груди. — Давайте зайдём с другой стороны. У Вас есть руки, ноги, голова. Вы профессор. В Краснодаре полно университетов, филиалов, частных вузов. Можете начать работать. Преподавать философию, религиоведение. Чем Вы там сильны? Если нет жилья — они дадут Вам комнату в общежитии. Маститые преподаватели на дороге не валяются. Всё лучше, чем тут, в пыли и холоде, ждать, пока Вас выкурят из здания как клопов.

— Я и так получаю профессорскую пенсию, — вдруг гордо выпрямился он. — Мне не нужны подачки местных ВУЗов. Мне интересен ваш Колдухин!

Его глаза за стеклами очков фанатично блеснули.

— Вы понимаете, что у вас тут происходят мистические вещи? — зашептал он, подаваясь вперёд. — Энергетика! Аномалии! Даже само название шепчет, что тут магия! Кол-ду-хин! От слова «колдовать»! Это же очевидно!

Я демонстративно закатил глаза. Ох уж эти городские интеллигенты, насмотревшиеся РенТВ.

— Профессор, Вы взрослый, образованный человек, — со вздохом произнес я. — А втираете мне какую-то ересь. Ну, какая мистика? У нас тут простой посёлок, которых в мире десятки тысяч. А название? По легенде сюда сослали какого-то там сподвижника не то Пугачёва, не то Стеньки Разина, обвинив в колдовстве. А на деле он просто самогон варил забористый. Вот название и прилипло. Ну, какая магия? Народный фольклор, не более того.