Я некоторое время молчал, глядя на домового. Тот был весел и слегка пьян.

— Ну и ещё правила, теперь уже более узкоспециальные. То, что мы уже затронули. Кланы. Оборотни — по своей природе ребята коллективные. У них есть «законы кланов» и правило о том, что все оборотни обязаны состоять в кланах. Кланы следят за своими, в обиду не дают, но и контролируют их жёстко. Считай — ещё одна тоталитарная секта. Если они узнают про твоё существование, захотят забрать тебя к себе. Волки так вообще склонны уничтожить не членов клана как «диких».

От этих слов Руслан сжался.

— Но это правило для них, — пояснил я. — Домовым или, скажем, водяным на них плевать. Я — Хозяин земли. И пока ты торчишь тут, в моём доме, на моей территории, и не особо отсвечиваешь — ты в безопасности. Кланы не посмеют лезть, да и не смогут. Не последнюю роль тут играет то, что у барсуков сравнительно миролюбивый клан. Они не станут тебя даже пытаться убить.

— А что сделают? — робко спросил Руслан.

— Эти? Будут работать как проповедники. Придут счастливо улыбающиеся парень и девушка и будут с блаженными лицами говорить, как хорошо в клане. Ты их пошлёшь, придут другие. Третьи, пятые. Они очень настойчивые, до тошноты. Они тебя достанут до печёночных колик.

— Значит, я должен вступить в клан?

— Дело твоё. Я тебя не держу в этом доме и не гоню отсюда. Но! Я рекомендую тебе, пока не завершил трансформацию, торчать тут.

— А потом? Что потом, Вадим? Что мне, всю жизнь сидеть в норе? — тоскливо спросил Руслан. — Тьфу, то есть в подвале? Как крысе?

— Как барсуку. А вообще свобода заключается в возможности выбора, — философски ответил я ему.

— А что за трансформация, о которой ты говоришь? Мне Кузя ничего не смог пояснить.

— Ну, я сам не оборотень, нюансами не владею, но у тебя идёт адаптация тела. Формируется вторая душа и оборотное тело. Это болезненный процесс, физически и ментально. Тебе надо привыкнуть к себе новому. У тебя ещё будет первое превращение в зверя. Полное. Это… особый опыт.

— Я превращусь в зверя? — осторожно спросил Руслан. — А потом назад?

— Да. Тебе придётся натренироваться управлять этим процессом, чтобы ты не застревал в зверином обличии. Хотя, если что — я тебя не испугаюсь, а увидят чужие — скажу, что ты моё домашнее животное.

— Не смешно! — нахмурился Руслан.

— А я и не смеюсь. Наоборот, как ответственный и гостеприимный двоедушник создаю тебе комфортные условия и защищаю по мере сил. Так бывает не всегда. Иные просто бегают по лесу, сходят с ума от голода, навсегда остаются в зверином обличии.

Руслан сделал большой глоток пива.

— Да, я помню. Ладно другие — превращаются в волков, а я… Как подумаю, меня в дрожь бросает. В барсука! Я стану барсуком! — простонал он, глядя в потолок. — Почему в барсука? Господи, за что? Почему я не мог стать медведем? Могучим, сильным, хозяином тайги! Чтобы р-р-раз — и все боятся!

Кузьма тем временем достал откуда-то стакан, причём чистый и цедил теперь сидр из стакана. Это вместе с глубиной тёмно-карих глаз и лохматостью делало домового похожим на разорившегося поэта, сидящего где-нибудь в кабаке в провинции Бретань, во Франции.

— Медведем… — протянул домовой — Воровать мёд у пчел, получать жалом в нос. Переворачивать мусорные баки у дачников в поисках съедобной просрочки. Потом спать всю зиму в берлоге и сосать лапу. Скука смертная! Да ещё блохи размером с орех.

— В пуму! — не унимался Руслан, игнорируя домового. — В тигра! Грациозного, быстрого!

— Быть игривым котиком, — поддакнул Кузьма. — Чтобы тебе за ушком чесали, а ты мурлыкал. А потом кастрируют, чтоб обои не драл. Коты — они такие.

— В быка! — выкрикнул Руслан, размахивая рукой. — В огромного, яростного быка!

— Быка-осеменителя, — уточнил Кузьма со знанием дела. — Работа тяжёлая, вредная, и на колбасу потом пустят.

Руслан уронил голову на руки.

— Из всех прекрасных и внушающих уважение животных я превратился в долбаного барсука! В жирную, полосатую крысу!

Кузьма вдруг стал серьёзным. Он аккуратно поставил стакан на стол и посмотрел на парня с неожиданной теплотой.

— Дурак ты, Руслан. Барсук — он красивый. У него полоски на морде стильные, как у гонщика. Шерсть густая, крепкая. Барсук — зверь хозяйственный, чистоплотный. Норы у него — загляденье, с вентиляцией, с запасными выходами. Да любой медведь барсуку позавидует! Медведь — бомж лесной, где упал, там и спит, его ещё и пристрелить норовят. А барсук — домовладелец! Солидный зверь. Уважаемый. И, кстати, он не крыса, он из семейства куньих, то есть ты родственник соболя и горностая.

Руслан поднял голову, посмотрел на домового с надеждой:

— Правда?

— Да, — заверил Кузьма. — Ты себя не недооценивай. Ты благородный зверь, респектабельный и обеспеченный.

Я слушал их перепалку и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Пиво делало своё дело, разговор уходил в привычном направлении — обсуждение судьбы и поиск плюсов при попадании в задницу.

— Ладно, ребята, я спать. День был трудный… Ты понял базовое правило, Руслан? — спросил я снова, возвращая беседу в серьёзное русло. — Про Маскарад и про контроль?

Он кивнул. Уже спокойнее.

— Понял, Вадим. Молчать, не отсвечивать, сидеть в норе.

— Это временно, пока не пройдёт адаптация, привыкание, — добавил я. — Ты просто узнал, что у привычного тебе мира есть ещё один слой. И этот мир не такой уж плохой, если знать, как в нём жить. Здесь свои законы, свои радости. И пиво здесь, как видишь, тоже есть.

Поднимаясь по лестнице, я слышал, как Руслан уже более бодрым голосом расспрашивает домового, правда ли, что барсуки — народ богатый?

* * *

Утром в доме было неожиданно тепло. Я встал с узенькой кровати и в очередной раз пообещал себе, что куплю нормальную кровать и матрац. Коснувшись пола я неожиданно почувствовал, что полы не омерзительно холодные, а от них, напротив, веет теплом.

Пройдясь по полу босиком, что вообще-то мне не свойственно, я спустился в подвал и нашёл там причину тепла.

На диване спал Руслан, а в кресле, свернувшись калачиком, дремал Кузьма. Не знаю в какой момент, но эти черти чумазые развели нижнюю печь и, хотя теперь там были только тлеющие угольки, печь наполнила дом теплом.

Поднявшись на первый этаж, я сварил в турке себе порцию ядрёного кофе, добавил сахар и выпил без молока, прогоняя остатки сна. В качестве завтрака сделал себе три бутерброда, собрался на работу: накинул куртку, привычно проверил ключи от машины и вышел на крыльцо.

Работа — это важно, работа даёт не только деньги, но и социальную роль.

Многие работы — это вообще не про деньги. Полицейский, священник, доктор, это не профессия, это в первую очередь призвание. Доктор спасает жизнь и лечит не потому, что получит за это зарплату, это часть его природы и в этом смысле природа двоедушников напоминает такие профессии.

В двоедушнике проявляется его природа. Я не мог без воды и всегда селился около водоёмов. За тысячу лет ни разу не был в пустыне. И не горю желанием.

Почта — это для первой души, для человеческой. Почта — это место, где мистика пасует перед формами уведомлений, штампами с датой, ОАСУ РПО и пенсионными ведомостями.

Дверь скрипнула, впуская меня в тёплое, пахнущее сургучом, цейлонским чаем и старой бумагой нутро отделения. Мария Антоновна пришла как обычно заранее и уже восседала за своим барьером среди писем, бандеролей и квитанций, как дракон на куче сокровищ, перебирая какие-то бланки.

Когда я уже был на середине помещения, дверь за спиной снова открылась. Резко, по-хозяйски.

Я обратил внимание, что характер проявляется даже в открывании дверей и по тому, как они открываются, можно даже сделать какие-то выводы об «открывающем».

Сейчас вот повеяло холодом и уверенностью. Прямо-таки дунуло. Я обернулся.

В дверях стояла Светлана Изольдовна, наша участковая. Верховный шериф Колдухина.

Она улыбалась той самой улыбкой, от которой у нормального человека инстинктивно сжимается всё внутри, а рука сама собой тянется искать адвоката в телефонной книжке. Улыбка была широкой, искренней, но не всегда — доброй.

— Привет, Мария Антоновна, — бросила она, не сводя с меня глаз. — А я к твоему подопечному.

Я вздохнул. Вот ведь, началось в колхозе утро.

— Ну что, Вадимка, — голос Светланы звучал почти ласково, но в этой ласке слышался лязг наручников. — Поприсутствовал на работе? Всё, я тебя забираю, прошу за мной!

Мария Антоновна, до этой секунды мирно шуршавшая бумагами, встрепенулась. Она поправила очки, съехавшие на кончик носа, и посмотрела на участковую поверх стёкол с укоризной школьной учительницы.

— Светк, а Светк, — протянула она. — Ты куда его повела? Опять лишаешь меня кадровой надежды?

В её голосе звучало искреннее недоумение.

Я усмехнулся.

— Да, — сказал я. — У меня тоже ощущение дежа вю. Была ситуация, точь-в-точь.

Светлана хмыкнула и упёрла руки в бока. Её было трудно сбить с толку.

— А когда такое это у нас было? — картинно удивилась она, хотя память у неё была профессиональная, цепкая. — А, да, точно, было… В общем, если всем понятен их манёвр, тогда тем более. Мария Антоновна, Вы тут, а Вадим Иванович шагает за мной. Без разговоров.

Она набрала воздуха в грудь и неожиданно чисто, высоко пропела:

— … и уже не надо лишних сло-о-ов!

Это было настолько неожиданно — участковый в форме, распевающий классическую попсу посреди сельского почтового отделения, что даже пылинки в солнечном луче, казалось, замерли. Мария Антоновна на пару секунд застыла.

Я не удержался.

— Светлана Изольдовна, а Вы не хотите у нас на концерте при открытии ДК спеть? — спросил я со всей серьёзностью, на которую был способен. — У Вас сопрано пропадает. Поверьте, там шикарная акустика.

Она вздохнула и преобразилась обратно в суровую женщину-полицейского. При этом для такого «оборота» ей даже не нужно было быть двоедушником-оборотнем.

— Вадим, не заговаривай мне зубы, — отрезала она. — Пошли, пообщаемся.

Она кивнула на выход, и этот жест не предполагал возражений. Я пожал плечами и направился к двери.

— Вадим, ты что-то в полицию зачастил! — крикнула мне в спину Мария Антоновна, и в её голосе звенели ироничные нотки. — Возвращайся назад, блудный сын! Я буду тебя ждать!

Нравится мне Мария Антоновна, она мне напоминала Карлсона, такая же лёгкая и с ветерком.

* * *

До опорного пункта мы шли молча.

Светлана шагала чуть сзади, контролируя мои телодвижения как заправский конвоир.

Я чувствовал её взгляд на своём затылке. Колдухин жил своей жизнью: где-то лаяла собака, вдалеке тарахтел трактор, ветер гонял по лужам опавшую листву. Обычное утро. Ну и я иду в опорник, я так часто делаю, правда, обычно по своей воле, в гости к Василисе.

Василисы в опорнике не было. Её стол пустовал, и от этого кабинет казался сиротливым и пустым. Без её магии истинной и женской тут оставались только папки дел, Уголовный кодекс и миллион отказных материалов.

Светлана со звоном уронила на стол связку ключей. Я смазал взглядом стену. Всё те же портреты министра, краснодарского «генерала», а над ними — верховного главнокомандующего, рядом схема разбора пистолета Макарова, в углу стенд с ключами от единственной камеры.

Мы прошли в комнату допросов. Светлана Изольдовна указала на стул, а сама села напротив, открывая папку.

— Фамилия, имя, отчество! — рявкнула она, доставая ручку.

Я посмотрел на неё с искренним изумлением. Мы же в одном поселке живём. Она знает, какого цвета у меня забор и что я покупаю в сельмаге по пятницам.

— Иванов Иван Иванович, — сказал я.

Она замерла, ручка нависла над бумагой, как дамоклов меч.

— Что?

— Светлана Изольдовна, — я позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Вы мои установочные данные и так знаете. Паспорт, СНИЛС, прописка… Вы же не думаете, что что-то изменилось за последние пару дней? Я не женился, фамилию не менял, пол, как видите, тоже. Давайте перейдём к сути.

Она сжала губы в узкую полоску и несколько секунд недовольно рассматривала меня и пыталась понять: наорать на меня или поговорить.

Решила, видимо, что второе, потому что отложила ручку.

— К сути? — переспросила она, скрестив руки и откидываясь на спинку стула. Спинка жалобно хрустнула. — Ладно. Скажи мне, кадровая надежда Марии Антоновны, где ты был позавчера вечером?

Вопрос был простым, но когда его задаёт участковый, то имел большое значение. Так сказать — далеко идущее.

— Дома был, — ответил я. — Чай пил с колбасой, интернет листал.

— Оригинально. А кто это может подтвердить? — быстро спросила она.

— Руслан.

Брови Светланы встретились в середине лба участковой.

— Это вообще кто? Что-то я у нас такого не помню.

— Руслан с завода, из сектантов, бывший.

— Тоже наркоман, поди? То есть, я хотела сказать — бывший наркоман. Да?

— Ээээ… Ну, скажем, у Руслана были в этом направлении некоторые проблемы…

— Короче, он бездомный, бывший сектант и наркоман, — бесстрастно констатировала Светлана.

— Запутавшийся человек.

— Давай, сейчас мы забудем на секунду, что он подтверждение твоего алиби… Вадим Иванович, ещё раз, у тебя на жилплощади, служебной, заметь, окопался бывший сектант? — в её голосе зазвучало профессиональное подозрение.

— Ну, как же, — развёл я руками, в стиле Метью Макконахи. — Секту разогнали? Разогнали. Ему идти некуда. Нам же не нужны в Колдухине бомжи, Светлана Изольдовна? Бродяжничество, антисанитария, кражи во имя пропитания… Вот, я его приютил. Профилактика бродяжничества! Ищу ему работу. Социальная ответственность, так сказать.

Она презрительно фыркнула, выражая всё свое отношение к моим потугам в спасении человечества.

— В Колдухине работы нет, Вадим. Местные-то половина вахтой ездят, вторая половина свалила. Причём, вторых в разы больше. В общем, твоё алиби — этот Руслан?

— Ну да, он. Человек с недостатками.

— Свидетель из него, как из меня балерина.

— А что, меня в чём-то обвиняют? — я чуть подался вперёд.

Светлана перестала улыбаться. Лицо её стало жёстким и слегка сердитым.

— Когда я тебя обвиню, Купалов, ты заметишь. А пока я только спрашиваю. Ты бывал в Лабинке недавно?

— Вы меня подозреваете в убийстве? — ответил я вопросом на вопрос.

Светлана дёрнулась, словно села на канцелярскую скрепку и тут же подалась вперёд, нависая над столом.

— А ты откуда знаешь про убийство, гражданин Купалов? Не припомню, чтобы я вывешивала информацию об этом на стенде!

— Светлана Изольдовна, — я вздохнул, доставая смартфон. Экран засветился, показывая время и кучу уведомлений. — Мы же в двадцать первом веке живём, а не при царе Горохе. Поскольку меня не забанил интернет, я его почитываю. Подписан на телеграм-канал журналиста Святослава Сойфера: «Происшествия. Кубань».

Она скривилась, словно съела лимон.

— Не канал, а мусорка. Скандалист и финки НКВД всё время рекламирует.

— Возможно, — не стал спорить я. — Но читать интересно. Он про убийство написал ещё утром. И даже намекнул, что оно не одно, а работает серийный маньяк.

Светлана с грохотом опустила кулак на стол. Ручка подпрыгнула и едва не укатилась.

— Ах, вы ж, лярвы караванные, распеленованные мумии Тутанхамона, полная панамка бакланьих каках, рысь, раненая в жопу. Родина нуждается в героях, а рождает дебилов. Дерево! Если такими, как он, набить крейсер, то он не утонет! Долбаные блогеры. Долбаный интернет и долбаные смартфоны. Подурели все. Чтобы вам всем повылазило! Чтобы тебе, Вадим, персонально повылазило и изобразило на лице первый лист устава Почты России в зеркальном отражении. Знают, чего не надо, лезут, куда не просят, мешают следствию, панику разводят… Козлы мичуринские!

Я сидел, стараясь не шевелиться.

— Пу….пу… пу…Так, о чём это я? — Светлана откашлялась и прекратила свой эмоциональный поток гнева.

— О том, что я не маньяк? — спросил я, глядя ей прямо в глаза, стараясь изобразить взгляд кота из Шрека.

В этот момент мне не нужно было врать. Я точно не маньяк и вообще не имел привычки убивать людей, а тем более двоедушников.

— В Лабинке я никогда не был, — продолжил я. — Вообще не особо путешествую, Вы же знаете. Я всё время тут, в Колдухине, то там, то тут, как Фигаро.

— Имя-то какое… Подходящее, — съязвила участковая.

— И поэтому, — с нажимом продолжил я. — Не знаю, как доказать свою невиновность. Ну да, был дома и видел меня только Руслан. Других свидетелей у меня для Вас нет. В Лабинке не бывал, рассчитываю на презумпцию невиновности. Вроде её еще не отменили?

Светлана вздохнула и потянула к себе протокол. Ручка заскрипела по дешёвой серой бумаге.

— Запишу: «что-то пояснить по существу не может, работает на почте, помогает при ремонте ДК, знать не знает…».

Она строчила быстро, сокращая слова, привычным почерком человека, который любит действовать, а не писать.

— А что там случилось, Светлана Изольдовна?

— Рубаха кое-куда просочилась, как говорил мой коллега, — зло ответила она.

— Ну, я понял, что убийство, но раз Вы меня допрашиваете, то я… подхожу под описание убийцы? — полюбопытствовал я.

Она подняла на меня тяжёлый взгляд.

— Это не твоё дело. Но вообще-то… да. Подходишь.

Она призадумалась, что-то сопоставляя.

— Молодой, здоровый, скрытный, живёшь один, — начала перечислять она, загибая пальцы. — И у тебя есть машина.

Она сделала паузу, давая мне осознать этот факт.

— И что? У многих есть машины.

— Что ты буровишь, у нас в посёлке бабки одни да алкашня, у них на бутылку с утра нет денег. Машины… Мало у кого есть машины, Вадим. Ты же не думаешь, что можешь обмануть тётю Свету? Я знаю, что она твоя личная, не служебная, оформлена на тебя, хотя ты и ездишь в служебной раскраске «Почты».

Светлана прищурилась:

— Кстати, зачем? Зачем молодому парню ездить на машине, раскрашенной как служебный катафалк для писем? Это же палево.

Я пожал плечами и решил сказать истинную причину.

— Прагматизм, Светлана Изольдовна. Перекраска денег стоит, и немалых. А зарплата у почтальона, сами знаете, слёзы. К тому же… — я попытался изобразить доверительную интонацию, — машины почты почти никогда не останавливают гаишники. Ну, кто в здравом уме будет тормозить почтовую «буханку», «ГАЗель» или «четвёрку»? Удобно.

— Ты тот ещё жук, Купалов. Продуманный.

— Не спорю.

— Ладно… Лень мне сейчас протокол полностью заполнять. Составлю, приду, подпишешь.

— Есть! Я могу идти? Меня работа ждёт.

— Да. Иди, никто тебя не держит. И не ждёт. Попутного ветра в широкую спину, не мешай работать.