К тому времени, когда я свернул к своему дому в Колдухине, время уже близилось к полуночи.

Дорога в Краснодар и обратно вымотала меня больше, чем я ожидал. Дело было даже не в километрах, машина преодолевала километры и вела себя отлично. Проблема была в том тягостном, липком осадке, который остаётся на душе после посещения казенных домов.

Инфекционная областная больница была местом мрачным и негостеприимным. Мне стоило определённых трудов «запихнуть» туда дядю Мишу и на меня в процессе даже дважды наорали.

У меня, конечно, крепкие нервы, но я же не железный! Устал объяснять, что просто водитель, просто довёз, что я не внук, не сын, не медицинский работник.

В конце концов система «поглотила» дядю Мишу. Леший, который в целом не особенно болеет, выглядел на старом больничном кресле в приёмном покое как корень дуба, извлечённый из земли. Но выбора не было. Решение принято, и оно верное, лешего надо убрать подальше из Колдухина, иначе ему не то, что серию уколов поставят, а один, но ритуальным клинком в яремную вену.

Во время заминок и бесконечных ожиданий я полазил в интернете и смог идентифицировать клинок фанатика. Между прочим, современная реплика скифского акинака. К гадалке не ходи — артефакт.

При мысли об артефактах мне стало весьма досадно.

Артефакты, мать их! Артефакты делают двоедушники и продают за деньги, зачастую за весьма большие деньги. Артефакты изымают или выкупают инквизиторы и считают вещью не особенно законной.

Но хуже всего то, что артефакты, создаваемые двоедушниками, обращаются против других двоедушников. Это как делать оружие, которым тебя же и убьют.

По дороге обратно я заскочил в магазин и купил пива со снеками для своей гоп-компании и, чего уж греха таить, для себя.

Остановившись у дома после бесконечной поездки, я сцапал с пассажирского сидения пакет. Он ехал всю дорогу пристёгнутый и единственный составлял мне компанию.

Тяжёлый, приятно оттягивающий руки пакет. В нём звякало стекло (пиво для страждущих душ) и шуршали свёртки с колбасой, хлебом и снедью, которые я на автомате сгрёб в супермаркете на выезде из Краснодара. Человеку, даже если он наполовину дух воды, нужно есть.

Зайдя в дом, я не стал задерживаться в прихожей. Скинул куртку, стряхнул капли дождя с волос и сразу направился к двери в подвал. Оттуда тянуло теплом и свежей краской, которая выветрилась не до конца.

Руслан выглядел грустно и без радости смотрел на экран телевизора, где под управлением Кузьмы, лохматого и шумного, бегал Геральт из Ривии. Тоже лохматый и шумный.

Домовой выглядел куда бодрее: его маленькие глазки блестели в полутьме подвала, а рот сам собой складывался в улыбку.

Казалось, время в подвале застыло и участники, как и события, не меняются. Однако так же было видно, что Руслан заскучал и страдает, в том числе от мыслей в собственной голове. Он был тем, кто не получает ответы на свои вопросы, а также мучается от бездействия.

— Я вернулся, — сообщил я очевидное, ставя пакеты на журнальный столик. — Принёс гуманитарную помощь.

Руслан поднял на меня взгляд мученика.

— Вадим… — выдохнул он.

— Да, Русик. Принёс тебе пива и ответы на вопросы, — я подвинул столик и достал запотевшую бутылку тёмного «Козла». — А тебе, Кузьма, сидр. Сладенькое, как ты любишь.

Глаза домового радостно округлились. Он мигом поставил на паузу, убрал джойстик, принял бутылку с таким благоговением, словно это был Святой Грааль.

— А как это открыть? Я раньше пил, была винтовая пробка! — расстроился домовой.

Ну да, у этого сидра была пробка как у шампанского.

Руслан со вздохом отнял у него бутылку, разогнул проволоку и выдернув пробку, вернул ёмкость домовому.

— Видишь, Кузьма, Руслан тебя многому может научить. А ты его чему-то научил?

Кузя мне не ответил, он делал длинный глоток сидра.

— Он мне рассказал, — ответил за Кузьму Руслан, — как стал домовым и как путешествует через зеркала. Даже предложил попробовать.

— И как?

— Ну, зеркало не разбилось, — вздохнул Руслан. — А история у него грустная.

— Что за история? Личная, потому как он стал двоедушником?

— Ну, да. Его двести с чем-то лет назад бревном задавило при строительстве дома. Он умер, а после смерти переродился в домового. Если подумать, его история грустнее, чем моя.

Я достал закуски, разложил и закинул в рот несколько кусков колбасы.

— Ну, Руслан. У каждого первого двоедушника есть своя история и почти всегда она не смешная. И мало кто рассказывает настолько личное, так что если Кузьма с тобой поделился, это многое значит, это знак большого доверия лично к тебе. Цени.

Я сел рядом с ними на диван и открыл свою банку пива «Харп», сделал глоток. Холодное пиво остудило горло, смывая привкус сегодняшнего дня.

Я запрокинул голову. Фанатики, больница, дорога, пули, подкачка Мегалитом. При мысли об этом я потрогал дырки в куртке. Надо бы зашить. Или Василису попросить сделать её фирменный «ахалай-махалай» и починить при помощи магии.

— Ну что, Руслан? — я опустил голову и посмотрел на оборотня. — Ты постепенно стал привыкать к своей новой роли?

Руслан вздрогнул.

— Нет, — глухо ответил он, гипнотизируя этикетку на своей бутылке. — Вадим, как тут привыкнешь? Это же… это бред какой-то. Я теперь что, буду бегать и выть на луну?

В его голосе звучала неподдельная паника, смешанная с той детской обидой на мироздание, которые возникают, когда ты понимаешь, что мир несправедлив персонально к тебе.

— Ты оборотень-барсук, Руслан, — устало напомнил я. — Ну какая тебе луна? Луна — это для волков, для романтики, шизофреников и для готических романов. Барсукам на луну плевать. Им бы нору поглубже да корешки посочнее.

Руслан побледнел ещё сильнее.

— Какие ещё корешки? — его голос дрогнул. — Ты про еду так шутишь? Постой, а что будет, когда на меня будет опускаться невероятный, нечеловеческий голод? Я буду терять рассудок и питаться человеческой плотью?

Кузьма, который сумел отхлебнуть треть бутылки сидра, отлип от неё и посмотрел на Руслана с удивлением.

— А ты у нас кто? — ехидно спросил он новоявленного оборотня, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Барсук? Чем барсуки питаются, знаешь?

— Не знаю, — честно признался Руслан. — Я в школе не очень по биологии был. Мне больше нравился промежуток между уроками, чем сами уроки.

Кузьма укоризненно покачал головой. Его брови сошлись на переносице.

— В школе надо было чему-то учиться, двоечник. Так уж вышло, что я и сам гимназий не кончал, но природу-мать знать надо. Барсуки едят птичьи яйца, лягушек, слизней всяких… Насекомых любят, личинок жирных, дождевых червей. Ну, ещё ягоды, яблоки падалицу, грибы. Всеядная скотина, короче.

— Ты хочешь сказать… — Руслан сделал длинный глоток пива и это действие, кажется, немного успокоило его. — Что я начну слизней и личинок жрать? Прямо сырых? Как в мультфильме «Король Лев»? У меня начнётся акуна-матата и поедание насекомых?

Я усмехнулся. Ситуация была комичной, но у парня рушилась вся жизнь и возникала новая картина мира. Ирония — не самая плохая реакция.

— Кузьма тебя путает, — вмешался я. — Расслабься. Вообще-то он дельную мысль говорил, что в звериной голове ничего жуткого нет. И в целом ты будешь жить как жил. Двоедушник же почему двоедушник?

— Почему? — Руслан отвернулся от домового.

— Потому, что две души у него, двойная природа. У двоедушника вполне себе человеческий желудок, и вкус к пицце или пельменям ты не потеряешь. Однако, если в каких-то моментах животная сущность в тебе станет сильно проявляться, особенно в моменты стресса или близости к трансформации, то да, тебя может потянуть на что-то эдакое. Можешь сожрать жука или лягушку.

— Лягушку… — повторил Руслан с отвращением.

— Французы едят, и ничего, — философски заметил Кузьма. — Я по телевизору видел. Деликатес. А личинки — вообще чистый протеин. Тебе силу надо набирать и жир, на зиму.

Сказав это, Кузьма хихикнул и снова приложился к сидру.

— Но это всё маловероятно, — продолжил я успокаивать Руслана. — Главное, не паникуй. В любом случае, барсуки на людей как на пищу не нападают. Ты не станешь машиной для убийства, разрывающей глотки прохожим в тёмных переулках. Более вероятно, что животное барсучье начало заставит тебя спрятаться.

Руслан немного расслабился и сделал очередной глоток пива. Видимо, перспектива есть лягушек пугала его меньше, чем перспектива стать людоедом.

— Вадим, — он посмотрел на меня с мольбой. — У тебя тут в подвале плохо ловит интернет. Я бы почитал про особенности барсуков. Википедию там… форумы всякие.

Я вздохнул. Современное поколение — это нечто интересное. Я не так давно полез в библиотеку, а он…

— Тебе, чтобы поймать сеть, достаточно подняться на первый этаж, — сказал я. — Но вот то, что ты всё время торчишь в подвале… Это как раз проявление в тебе барсучьей природы. Это не страх, Руслан. Это инстинкт.

— Какой инстинкт? — не понял он.

— Барсуки живут в норах. Сложных, глубоких, разветвлённых норах, за которыми ухаживают и обустраивают.

Я сделал круговое движение пальцем показывая, как изменился подвал моего дома, где до этого жила только паутина и те старые вещи, до которых я не дотянулся, чтобы выбросить. Теперь же обстановка скорее напоминала гостиничный номер без окон. И вся эта красота и стиль создана им, Русланом.

— Барсукам, в том числе и тебе, комфортнее в замкнутом пространстве, под землёй. Там они чувствуют себя в безопасности. Хотя это и не делает их пугливыми на открытом воздухе, они сильные и грозные. Барсука в природе опасаются другие звери. Однако зона комфорта для них… для тебя — это нора. Ты сейчас, сам того не осознавая, обустраиваешь свое логово. Вон, подушек натаскал, в угол забился…

— Ты поэтому мне телевизор купил, Вадим?

— Да, — просто ответил я. — У меня там наверху нормального телевизора нет. Такая вот забота.

— Так это я тебе получается… денег должен? — уточнил Руслан.

— Свои двоедушники, сочтёмся. Не фокусируйся на ерунде.

— Скажи, Вадим. А я смогу… Когда-нибудь семью завести, детей? Такое возможно?

Кузьма хихикнул в бутылку, допивая остатки сидра.

— С барсучихой из леса семью заведешь, — саркастически ответил за меня домовой. — Будете вместе норы рыть, барсучат растить. Романтика!

— Домовой шутит, — я строго посмотрел на Кузьму, тот сделал невинный вид и начал сковыривать этикетку. — Но, если серьёзно, Руслан, давай я тебе в двух словах расскажу правила. Ликбез для чайников. Мы можем переходить к правилам от стадии «принятия».

Руслан помолчал, разглядывая свои руки, словно ожидал, что они прямо сейчас покроются шерстью и превратятся в когтистые лапы.

— Да, — тихо сказал он. — Я принял. А куда деваться?

— Хорошо. Тогда слушай внимательно. Это не шутки, не игра и не кино. Первое и основное правило нашего мира — Маскарад.

Я сделал паузу, чтобы слово осело в его голове.

— Это базовое правило, основа выживания, — Негромко, но совершенно серьёзно говорил я. — Маскарад — это закон, запрещающий раскрывать людям свою истинную природу. Строжайше. Даже если тебе угрожает смерть. Даже если тебя пытают. Даже если очень хочется похвастаться перед пацанами. Нет никаких причин для того, чтобы нарушить Маскарад. Никаких.

Руслан нахмурился, переваривая услышанное.

— А если я нарушу? — спросил он. — Ну, допустим, приятелям разболтаю по пьяной лавочке? Или видео в ТикТок сниму, как я в барсука превращаюсь? Миллион просмотров будет…

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Тогда приедет Инквизиция, — спокойно ответил я.

Слово упало тяжело, как могильная плита.

— И заберёт тебя, — продолжил говорить, чтобы было понятно, что Инквизиция — это не просто пугающее слово. — И никто тебя больше не увидит. Вообще никто. Ни миллион подписчиков, ни мама с папой.

— Это как НКВД в тридцать седьмом году? — уточнил Руслан. Сравнение было грубым, но на удивление точным по ощущению безысходности.

— Да, как в тридцать седьмом. Ты верно понял принцип, — кивнул я. — Примерно так. Только без права переписки и реабилитации посмертно. Инквизиторы не знают жалости, когда речь идет о тайне. И они очень злы на предмет «тайны», потому что это даже не их тайна, это тайна самих двоедушников. Инквизиторы — люди… Ну, насколько я знаю. Наша тайна хранит мир от хаоса, а нас самих — от уничтожения людьми. Люди боятся того, чего не понимают. Люди склонны к ксенофобии и сжиганию на кострах всего, что они считают «иным». Это — база.

— Ну, может быть, сейчас, люди стали умнее, на дворе двадцать первый век… — аккуратно подбирая слова, начал Руслан.

— Нет, — грубо оборвал его я. — Не может. Не будет. Не важно, какой век. Мне больше тысячи лет и так было всегда. Да, эпохи меняются и мало похожи друг на друга, но правило маскарада было всегда и всегда исполнялось строго. Кто узнаёт про нас, становятся фанатиками или ритуалистами. Они угрожают нам, буквально. Поэтому мы молчим. И будем молчать. И ты будешь молчать.

Я сделал глоток и на некоторое время замолчал, давая Руслану время осознать масштаб проблемы и достал новые бутылки. Нам по пиву, домовому — ещё сидра. Лохматого уже захватил хмель, но это было даже забавно.

— Ты можешь раскрывать свою природу только перед другими двоедушниками, — объяснил я Руслану. — Но тут есть нюанс. Большинство двоедушников ведут крайне закрытый образ жизни. Мы не ходим с транспарантами. Мы не устраиваем парады. Многие вообще никому ничего не рассказывают, даже своим. Это не правило, не закон, это личный выбор. Осторожность. Мы ведём такой образ жизни, что закрыты друг от друга. По этой причине не рассказываем и про свою личную историю превращения в двоедушника. Возможно, что откровение, которое даровал тебе домовой Кузьма — первое и последнее в твоей жизни.

Руслан нервно почесал шею.

— Поэтому про даму сердца, — продолжил я, возвращаясь к вопросу про брак и семью. — Если ты начнёшь встречаться с девушкой, обычной, человеческой… Ты не можешь раскрыть ей свою природу. Ты будешь врать. Врать, куда ушёл ночью, почему от тебя пахнет лесом и землёй, почему ты хочешь в подвал, почему бродишь в четыре утра, а потом напротив, спишь днём.

— Всю жизнь врать? — ужаснулся Руслан.

— И мало кто тебя такого красивого будет терпеть. Или искать такую же, как ты. Или надеяться, что она примет твои «странности» без лишних вопросов. Но рассказывать нельзя даже ей.

— А обратить, она же тогда тоже станет двоедушником?

— А как ты её обратишь? Насильно? Обманом?

Руслан неопределённо пожал плечами.

— Так тоже нельзя. Это обман и нарушение правил, и за это Инквизиция наказывает. За обращение помимо воли — нарушителю грозит смерть.

— А по доброй воле? — с надеждой спросил Руслан.

— А откуда у неё будет на это согласие, если ты не имел права рассказывать необращённому? Как получишь эту «добрую волю»? Не знаешь? Вот и получается — замкнутый круг.

Руслан поджал губы.

— Вообще мне нравится, что ты задаёшь эти вопросы, — подбодрил я его. — Ты стал обдумывать своё положение, свой новый жизненный этап, прогнозировать ситуации и всё такое. По общему правилу, превращение в двоедушника — это мощная перемена, такое тяжело даётся.

В его глазах вспыхнула злость — первая здоровая эмоция за этот вечер.

— А того оборотня, который меня укусил? — выпалил он. — Его накажут? Он же меня обратил помимо воли! Он на меня напал! Это нарушение закона.

Я вздохнул. Вопрос был закономерным, но ответ ему не понравится. Справедливость в нашем мире — такая же условность, как и в человеческом, только с клыками.

— Ты прав, Инквизиция его поймает и прижмёт к бортику, — осторожно начал я. — Однако ты должен понимать, что за ним стоит его клан, могущественный и богатый, во главе которого свой лидер, между прочим, депутат Мосгордумы. Клан как мафия, своего в беде не бросит, они включат политическое влияние, адвокатов. И вот — тот барсук уже по подсказке адвокатов начинает рассказывать слезливую историю, как ты сам на него напал. А адвокаты соберут положительные характеристики на того барсука, какой он ангелочек, ещё и будут голосить про необходимую оборону, потребуют тебя наказать. Ты же чужак.

— Но это же брехня! — взвился Руслан, едва не расплескав пиво. — Я просто гулял! Он выскочил из кустов, огромный, лохматый…

— Инквизиция ещё и привлечёт Макса Бобра… — перебил я его. — Не важно, кто это, важно, что он подтвердит, что просил меня завод очистить от посторонних, а я просил тебя не шастать там по кустам. Это, во-первых. И во-вторых, за твоей спиной, Руслан, стою только я. Ну какой у меня политический вес? Кланы не дадут своего в обиду, Инквизиция отступит, потому что это правовое поле, обжалования, апелляции, ходатайства. Ты в этом силён? Ну, о чём мы тогда говорим? Это реальная жизнь.