Дядя Миша открыл глаза. Обычно остро смотрящие, насторожённые, недобрые, спрятанные под кустистыми бровями, сейчас они смотрели на мир с каким-то пугающим добродушием.

Это было непривычно. Сторож был типичным лешим, теперь я это понимал. Он был ворчливым, подозрительным, необщительным, а слова цедил скупо.

Нынешний дядя Миша напоминал кота, накушавшегося валерьянки.

— Ох, матушка… — протянул он, расплываясь в улыбке, совершенно не идущей его жёсткому лицу. — Благодать-то какая. Птички поют… Или это в ушах звенит?

— В ушах, Михаил Анатольевич, в ушах, — Василиса устало присела на край дивана. — Как Вы себя чувствуете?

Леший попытался приподняться, но не смог, покачнулся, чуть не упал. Я придержал его за плечо.

— Странно, — признался он, глупо хихикнув. — Легкость в теле такая… образовалась. А Вы, собственно, кто, матушка?

Леший смотрел на Василису.

— Как кто, помощник участкового, конечно. Расскажите, что у Вас случилось тут?

— А! Представитель власти! Докладываю. Я, значится, сижу… китайский детектор собираю, слышу — шумит кто-то. Не положено! Я и пошёл проверить. Только дверь из своей каптёрки открыл, шагнул — а он мне как всёк!

Леший потрогал макушку, поморщился, но тут же снова улыбнулся.

— Чем-то тяжёлым, зараза, намахнул по башке. Даже «здрасьте» не сказал.

— Стоп. Кто «он»? — спросила Василиса.

— Да кто ж его разберёт? Чужой, в маске какой-то. Не разглядел я! Упал, но сознание не потерял. Лежу, понимаю, что встать не могу — ноги отнялись, не слушаются. А он меня хвать за шиворот, как нашкодившего кота. И поволок, подлец.

Василиса сочувственно кивала.

— Он меня на полу бросил, дверь запер, — продолжал дядя Миша, глядя в потолок. — Начал что-то на полу рисовать и бормотать. Слова такие… Недобрые, болью отдавались, по ушам били. Как будто камни друг о друга трут. Потом поставил на колени, пыхтел вокруг. Он готовился к чему-то. Колдовство какое-то грязное, наверное, затевал. Свечи зажёг. Чернокнижник, поди.

— У него глаза были закатаны, — перебил я, обращаясь к помощнице участковой, вспоминая жуткую ситуацию, в которой оказался леший. — Белки одни видны. Словно он не здесь был, а…

— В трансе, — кивнула Василиса. — Или под контролем в результате заклинания.

— Вот-вот! — поддакнул дядя Миша. — В этом, как его… трансе. Не видел я, что происходит, только слышал. Страшно было. Потом загрохотало вокруг. И тут я окончательно отрубился. Темнота, тишина… А потом — бац! — свет. Но увидел я не Белобога, а этого вот пижона, — он ткнул в моём направлении узловатым пальцем, и в голосе прорезались привычные сварливые нотки, хотя блаженная улыбка всё ещё блуждала на лице. — Смотрю, а этот отвратительный, назойливый, надменный почтальон меня по щекам лупит! Никакого уважения к сединам!

— Да, Вадим у нас такой, — усмехнулась Василиса. — Сама не знаю, как его терплю.

— Ну простите великодушно, что я Вас спасал, Михаил свет Анатольевич, — возмутился я. — Работа у меня такая, оплеухи с доставкой!

— Давайте не будем! — осадила меня Василиса. — Михаил Анатольевич, у Вас есть мысли как фанатик Вас вообще нашёл?

— Во-во, — поддержал я, — дядя Миша, Вы же за забор выходите со своей работы только, чтобы бандероль забрать? Сто лет тут сидите?

Леший вдруг потупился. Опустил глаза, словно школьник, разбивший мячом окно в учительской. Отвернулся к стене, разглядывая плакат с изображением молодого Никола Тесла.

— Михаил Анатольевич! — голос Василисы зазвенел металлом. — Говорите полиции… то есть, мне, как есть! Это вопрос жизни и смерти. Вы покидали рабочее место, общались с чужаками? Что-то ещё, что могло Вас выдать преступно настроенному фанатику?

Дядя Миша вздохнул с вселенской скорбью и закряхтел.

Остатки наведённого целебной магией добродушия его окончательно покинули, он вернулся к базовому состоянию.

— А что? — буркнул он, не глядя на нас. — Я ж тоже человек… ну, условно, на половину. Я как про смерть Панкрата узнал, сам не свой стал. Я же не оторван от реальности, у меня есть «Телеграм» и каналы в ём всякие. Как узнал, собрался, отпросился у начальства, сказал, зуб болит, к зубодёру мне надо, срочно! И поехал на велике. Туда, к конюшне Панкратовской.

Я повернулся к Василисе.

Она молча кивнула, подтверждая, что Панкрат — это убитый накануне дворовой.

— Но меня и прочих селян туда никто не пустил, — продолжал Леший, и голос его дрогнул. — Ленты эти, охрана периметра, тайна следствия, полиция, люди в форме… Я рядом, в толпе зевак постоял, посмотрел. А я его, почитай, триста лет знал. Триста, понимаете вы, сопляки малолетние?

Он резко повернулся к нам, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— Вам не понять! — взревел леший. — Вы молодые, у вас век короткий, память дырявая. А мы с ним…Он не просто дворовой был!

Дядя Миша раздухарился так, что даже ударил кулаком по дивану. Пыль взметнулась маленьким облачком.

— Он лошадей любил! Он мухи не обидел за всю жизнь, он добрый был, как хлеб из печи! В былые годы, ещё до революции, когда тут казаки стояли… Если лошадки с его деревеньки в мой лес забредали, я им дорогу всегда показывал, следы путал, чтоб волки не нашли. А он… он иной раз ко мне в гости ходил. Ночью, когда люд спал. Сыр приносил. Домашний, солёный. И сплетни.

Леший шмыгнул носом:

— Я от него про Революцию узнал, представьте? Сидим мы, чай на травах пьём, а он говорит: «Миша, царя скинули». А я ему: «Да брешешь». А он: «Истинно так, столица бурлит». Он, почитайте, мой единственный друг был из всех. Это ведь он мне не дал с ума сойти, когда в войну немчура мой лес вырубала. Я тогда выл, мне каждое дерево как палец отрезали, а Панкрат сидел рядом, успокаивал, тоже плакал. А тут его какой-то урод… просто так… как барашка…

Дядя Миша свернулся калачиком на своём диване, отвернулся к стене и замолчал.

Плечи его мелко тряслись.

Мы с Василисой стояли молча. В сторожке повисла густая тишина, разбавляемая лишь гудением сервера в соседней комнате.

Мне стало стыдно за свою нахрапистость. Он ведь тоже человек, хоть и леший. У него чувства, у него друг умер. Целая эпоха, ушедшая в никуда. Для полиции (да и меня тоже) дворовой был просто безымянной жертвой в уголовном деле. А для него — единственный друг.

— Я прошу у Вас прощения, дядя Миша, — нашёл в себе силы сказать я. — Примите соболезнования. Но фанатик там Вас и увидел, тоже был в толпе. Видимо, у него есть дар или артефакт какой-то поисковый. Он увидел «двоедушника» среди местных. И проследил. Скорее всего, до самого склада.

Леший не ответил, но хотя бы успокоился.

Я повернулся к Василисе:

— Как бы там ни было, я думаю, что дядю Мишу надо убирать с горизонта. И быстро.

— Опять бабе Маше наплести с три короба про свидетелей под прикрытием? — скептически настроенная Василиса скрестила руки на груди.

— Вчерашний шутка уже не шутка. Мы не можем бесконечно обманывать наивную бабушку.

— В Колдухине много бабушек, — с сарказмом продолжила Василиса.

— Ну что за ирония⁈ Я серьёзно.

— И что ты предлагаешь? — вздохнула Василиса, которая тоже понимала, насколько опасны и упрямы бывают фанатики.

— Звоним Давлету Марксовичу, — решительно сказал я. — Говорим, что дядя Миша у нас захворал. Серьёзно так, капитально. Пусть пишет направление на госпитализацию.

— В местный госпиталь? — вмешался Леший.

— Нет, там фанатик тоже может добраться. Надо что-то придумать, чтобы отправил в Краснодар. Подальше отсюда. Как думаешь, Василиса, сможет он такое направление дать?

Василиса задумалась, достала телефон. Экран осветил её лицо голубоватым светом.

— Я думаю, можно попробовать в инфекционную больницу. У нас в районе своей нет, направляют в город. Значит, если у дяди Миши обнаружить что-то вроде желтухи… — протянула она. — Самое простое — вирусный гепатит. Очень заразно, требует изоляции.

— Я не хочу желтуху! — возмутился дядя Миша, сел и повернулся к нам. — У меня не бывает желтухи! К тому же в больнице людно и медсёстры злые, как собаки. А собак я не люблю! Не надо!

— Надо, Федя, надо, — жёстко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Поймите, Михаил Анатольевич. Этот человек, который пытался Вас убить, он фанатик. Он упорный, кровожадный и решительный. Он Вас не случайно нашёл. И он захочет Вас добить и вернётся доделать начатое.

Дядя Миша замолчал, но выражение лица состроил максимально недовольное.

Василиса решительно нажала кнопку вызова на телефоне.

— Алло? — раздался из динамика не выспавшийся голос фельдшера. Он звучал так, словно наш дядя Давлет не спал с моменты основания поселка Колдухин.

— Давлет Марксович, у нас тут ситуация… — начала Василиса деловитым, но мягким тоном, который она использовала для общения с официальными лицами. — Вадим… Да, тот самый, новенький почтальон. Он тут посылку привёз на Пескосклад, а сторож наш, Михаил Анатольевич, представляете, приболел. Сильно его прихватило, жёлтый весь, как осенний лист, и температурит.

— Ох… — выдохнул фельдшер. В этом вздохе была вся печаль отечественной медицины. — Что, совсем плох?

— Да. Мы его к Вам сейчас привезём, ладно? — продолжила Василиса, подмигивая мне. — А Вы уже определите, что делать?

— Везите, конечно, — устало согласился Давлет. — Что поделаешь. Здоровье народа — моя первейшая боль и причина для седых волос, которых у меня и так не особенно много осталось. Только в масках с ним общайтесь и руками не трогайте. А то по описанию на желтуху похоже.

— Да что Вы говорите… — наигранно-удивлённо ответила Василиса, — сейчас будем! — после чего сбросила вызов.

* * *

Вечер в посёлке Колдухин наступает не так, как в городе.

В городе сумерки — время, когда город меняется, зажигаются огни офисов, уличные фонари, а грязь на асфальте начинает отражать свет фар автомобилей.

В сельской местности главную роль играет небо. Закатное время — это небо, заполненное красками и не имеющее никаких конкурентов по зрелищности. Цвета меняются, мир темнеет. Тьма прорастает, заполняет собой всё до самого неба, упираясь в звёзды.

Именно в такое время, на границе дня и ночи два детища Ульяновского автомобильного завода: моя «Буханка» и служебный полицейский УАЗик, подъехали к медпункту.

Фельдшерский пункт был уже закрыт, однако, когда мы постучали, нам открыли и впустили.

Приходящая уборщица уже помыла помещение с применением ударных доз хлорки и ушла, оставив дядю Давлета в этих парах в гордом одиночестве.

Теперь он принимал нас в том же приёмном покое, где некоторое время назад диагностировал амнезию у Вилены.

Подозреваю, что ещё немало посещений ждёт Давлета Марксовича.

Я сидел на скрипучей кушетке, стараясь не привлекать внимания. Рядом, на стуле для посетителей устало сгорбился дядя Миша.

Сторож Пескосклада был крайне редким гостем в посёлке, а в медпункте так вообще, наверное, впервые. Чувствовал он себя тут крайне неуютно.

Всё же он леший — это дух леса, существо древнее, стихийное и зависимый от земли и своего «скопления деревьев».

Лицо дяди Миши выражало глубочайшую скорбь. Печалила его не стерильность или запах хлорки, а скорее отсутствия живой земли под ногами. Белый кафель и запах спирта глушили его суть, заставляли его ёжиться.

Как леший вообще ухитрялся держаться в норме, находясь на Пескоскладе среди полей, для меня загадка. Сейчас же тут, в населённом пункте, в максимально оторванной от природы среде, ему вообще приходилось туго. И всё же он стоически терпел.

У двери замерла Василиса. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, с расслабленным выражением лица, и всё же — напряжённая. Сейчас нужно было, чтобы леший не выкинул какой-нибудь фокус, и все хорошо сыграли свои роли.

На столе время от времени мигала лампа. Старая, советская, с массивным зелёным абажуром, жила своей жизнью. Она то светила нормально, ярко, то словно бы издеваясь над присутствующими начинала бликать и терять интенсивность освещения, ведя себя как живое и вредное существо.

Хозяин кабинета, фельдшер Давлет, устало потёр переносицу и снова взглянул на дядю Мишу.

— Что-то он у вас не жёлтый, — с сомнением протянул Давлет, переводя взгляд с пациента на меня. — Вы, ребята, наверное, ошиблись. Ну, что я хотел? Дилетанты. Насмотрятся своих «Интернов» с докторами Хаусами, а потом диагнозы ставят. Нет у него никакой желтухи. Лицо серое, да. Так это небось от скуки и плохих макарон на ужин.

Дядя Миша недовольно шмыгнул носом. Он и сам не хотел тут находиться. Но его, по крайней мере, удалось убедить в необходимости погрузиться в отечественную медицину на пару недель, пока мы поборем фанатика. А вот печень его, не по-стариковски крепкая и здоровая, не желала придавать белкам глаз нужный оттенок.

Настольная лампа снова мигнула. Свет дрогнул, комната погрузилась в полумрак, потом лампа снова вспыхнула, но как-то тускло, болезненно.

— Да что б тебя! — Давлет раздражённо цокнул языком и наклонился к прибору. — Что же ты, зараза, мигаешь, как маяк в ночи! Вадим, а ну-ка включи верхний свет.

Давлет принялся дёргать толстый, перекрученный изолентой провод, проверяя контакты в массивном карболитовом корпусе выключателя.

Я привстал и скосил глаза на Василису. Она не поменяла позу, однако пальцы правой руки, вдруг начали быстрый танец. Быстрый, резкий жест, словно она ловит невидимую муху. Затем плавное движение кистью, будто размазывая краску по холсту.

Около её пальцев, в нескольких сантиметрах родился сложный рисунок. Не угловатый, какие я видел у Василисы раньше, а наоборот, состоящий из плавных линий, словно половина стилизованного цветка.

Василиса рисовала сложный символ прямо в воздухе, за спиной сгорбленного Лешего. Сначала нити рисунка были белыми, бледными, потом налились ярко-зелёным.

Давлет, занятый проводом, ничего не заметил. Мне показалось что пространство на секунду пошло рябью, словно речная вода при дуновении ветерка. Тонкие, светящиеся изумрудным светом линии вспыхнули и тут же погасли, сделав своё дело.

— Кхе… — едва слышно кашлянул Леший, дёрнувшись, будто его кольнули иголкой.

Когда она закончила, я включил свет, как и просил фельдшер.

Тем временем дядя Давлет, наконец, справился с лампой. Свет её стал ровным, ярким, без всяких патологий.

Фельдшер выпрямился, разворачиваясь к пациенту, и, кажется, хотел продолжить лекцию о вреде самодиагностики.

— Целый посёлок старушек, а электрика нет, — начал он и умолк.

Несколько секунд он задумчиво смотрел на сторожа Пескосклада.

Изменения были заметны и выглядели убедительно.

Кожа дяди Миши приобрела насыщенный, болезненный оттенок не свойственного ей жёлтого. Даже белки глаз наполнились тяжёлой, нездоровой желтизной. Леший выглядел так, будто искупался в куркуме.

— О! — глаза Давлета расширились. Он даже очки поправил, не веря самому себе. — Слушайте, ну да… Имеет место быть. Жёлтый… Как спелый лимон. Действительно.

Он встал из-за стола, быстро шагнул к дяде Мише, цепко хватая его за подбородок и поворачивая голову к свету. Профессионализм мгновенно вытеснил усталость и раздражение.

— Так, что я говорил? А! Правильно! Посторонние — в коридор! — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Я буду производить осмотр. Это ж надо… Разболелся. Как бы он вас не заразил. Вы контактировали?

— Нет, — ответила Василиса.

Давлет принялся прощупывать живот Лешего. Дядя Миша, к его чести, стоически терпел, лишь изредка ойкая, когда пальцы фельдшера тыкали в область подреберья.

— Печень увеличена, край плотный… — бормотал Давлет, быстро черкая что-то в карте. — Так, батенька, сейчас температуру померяю. Вы ещё тут? Показана срочная госпитализация. Подозрение на острый вирусный гепатит. Или даже хуже, токсический. Что пили, голубчик? Палёнку? Тормозную жидкость?

— Ничего я не пью, — сипло выдавил дядя Миша. — Только воду, у нас на Пескоскладе колонка.

— Э-эх, хрен редки не слаще. Один чёрт, гепатит налицо. Дело дрянь. Изолировать надо бы.

Он поднял глаза на нас с Василисой. Взгляд его стал озабоченным.

— Одна беда, ребята. Пока я вызвоню машину из райцентра, пока они там разродятся мне её выделить, пока доедут по нашим буеракам… Наверное, полсуток пройдёт, а то и сутки. А если у него печёночная недостаточность начнётся? Или, не дай бог, кома? Это плохо. Очень плохо.

За окном была кромешная темень.

— Я могу его отвезти, — спокойно сказал я, делая шаг вперёд.

Давлет замер с ручкой в руке. Посмотрел на меня оценивающе.

— Сам? — переспросил он. — А не побоишься? Заразно ведь может быть.

— Я уже болел, — соврал я.

— Это только если тот же самый вирус, а там всякое возможно. Впрочем, если ты заболеешь, я просто выпишу второе направление и всё. Ладно, медицина в моём лице примет руку помощи от почтовой службы. Раз ты такой смелый — вези. Только аккуратно, не растряси его. После того, как отвезёшь, надо машину обработать.

Фельдшер нагнулся и достал из-за стола коричневую бутыль с надписью C2H5OH. Когда он поставил бутыль на стол, всем стало очевидно, что уровень жидкости в бутыли был в районе днища.

Дядя Давлет на пару секунд задумался.

— Обработай машину хлоркой, вот что я хотел сказать, Вадим, — откашлявшись, сказал фельдшер и бутыль убрал, вернул откуда взял. — И к концу недели ко мне на приём без очереди, проверить, хватанул ты или нет. Всё, идите в коридор, я документы оформлю.