— В «Денди» умею, — сощурился Кузьма.

— А это почти то же самое, только чуть красивее. Вот, кстати, познакомься, — махнул рукой на Руслана.

— Человек?

— Нет, из нашинских.

— Какой породы, если не секрет? — подозрительно спросил Кузьма. — Тоже Водяной?

— Не-а. Оборотень он. Русланом зовут.

— Не волколак, нет?

— Нет, — я повернулся к Руслану, который всё это время, начиная с момента, когда домовой показался из зеркала, стоял с ошалелым видом. — Руслан, кто ты там говоришь, тебя укусил?

— Ба-барсук, — пробормотал он.

— Вот, — я повернулся к Кузьме. — Барсучий оборотень. Переходит по классу неместных двоедушников.

— Барсук — это ладно, главное не волк. Я с волколаками не дружу, злые они, — отрезал Кузьма.

— Короче, проходите на диван, а ты начинай осваиваться в новой роли.

— Да, — хлопнул его по плечу Кузьма, который уже доел всё печенье. — Чего стал, оборотень, пошли. Меня Кузя зовут, а ты, как я понял, Руслан…

Руслан выдохнул:

— Барсук… То есть, я в натуре оборотень-барсук⁈

Заворожённый, он опустился на диван рядом с Кузьмой.

Я включил и настроил первую попавшуюся игру. Это оказался, внезапно — «Ведьмак». А что, символично.

Я вручил Кузьме джойстик. Понятно, что он не умеет таким пользоваться, но ничего, освоится.

— Я нечисть? — застонал Руслан.

— Нечисть — это нетолерантное и обидное слово, — хором отреагировали мы с Кузьмой.

— Кузя, насколько я вижу, у тебя с крышей стало получше? — спросил я лохматого гостя.

— Я всегда был нормальный, — отмахнулся домовой.

— Как бы не так! В общем, с тебя помощь в адаптации новообращённого, — я показал на Руслана, который всё ещё пребывал в лёгкой прострации, шепча слово «барсук».

— А мне за это что? — сделал хитрое лицо домовой.

— Молоко и печенье.

— А можно, я буду тогда сюда в гости приходить?

— Не морочь голову, ты и так постоянно шастаешь. Но если это для тебя важно, то можешь ходить, конечно, не таясь.

Кузьма тряхнул своей лохматой головой и стартанул новую игру. Поняв, что ребята заняты (а они же как дети, пока увлечены, от них меньше вреда), я поднялся на первый этаж, оставив их одних.

На первом этаже я достал телефон и нашёл в списке контактов «Олеся Т.». Тамара, конечно, не фамилия, но я записал её дочь именно так.

Нажал вызов, который был принят достаточно быстро.

— Здравствуйте, дядя Водяной, — чуть запнувшись, произнесла Олеся. — То есть, я хотела сказать, дядя Вадим.

Смешная, наивная, по-подростковому серьёзная и чуточку испуганная.

Когда дети ухаживают за родителями, даже временно, это совершает в них интересную метаморфозу. Просыпается ответственность, крупица осознанности и принятие «взрослых ролей».

Когда они просили найти Тамару, то обещали ухаживать за ней. Как в воду глядели, поскольку так и случилось.

— Здравствуй, Олеся. Как там мама? — спросил я и удивился глухоте в собственном голосе.

— Нормально. Ещё раз спасибо, что Вы её вернули, дядя Вадим! — в тоне Олеси были тёплые искренние нотки благодарности. — Она сегодня гуляла по двору пятнадцать минут, кушает хорошо, даже немножко ругала нас за беспорядок. Улыбается нам. И иногда подолгу плачет. Это… это нормально, дядя Вадим?

— Она не сошла с ума, если ты об этом. Почитай в сети про посттравматический шок. Если убрать за скобки саму по себе природу ситуации и мир Навь, то это просто колоссальный стресс, большое потрясение, — сказал я. — Такое, что и сравнить не с чем. Как бы объяснить… Примерно, как невиновному человеку сесть в самую страшную тюрьму… Только в сто раз хуже. Чем она сейчас занимается?

— На кухне, чай пьёт, сёстры рядом, присматривают. Мы стараемся — учёба, дела по дому. Всем рассказываем, что мама просто простудилась с осложнениями, — голос девочки стал увереннее. — Вы заедете в гости?

— Ну, почему бы и нет… — ответил я, — Мне как раз надо с вашей мамой поговорить, обсудить всю эту историю.

— Приезжайте! Хоть сейчас, я Вам чай налью!

— Ну тогда жди, сейчас буду.

Прислушался. В подвале Руслан потребовал от Кузьмы передать ему джойстик, мол — его очередь. Ну, значит, учатся находить общий язык.

Двери «Буханки» захлопнулись с привычным, надтреснутым лязгом. Я не спешил давить на педаль газа, позволяя себе полминуты просто посидеть в анатомичном японском кресле и посмотреть вперёд, ни о чём не думая. Слишком много событий за последнее время.

Тронулся, развернул машину — ширина колдухинских улиц, плюс отсутствие тротуаров, это позволяли.

После привычной посадки по пути на улица Желанная, как обычно показался фундамент сгоревшего дома. Кирпичное основание — это всё, что осталось от него, однако иногда этого хватает, чтобы начать строить новую жизнь.

Шурша камушками по дорожному полотну, я без труда добрался до дома Тамары.

Её дочери высыпали на крыльцо встречать меня, чуть не толкая друг друга. Они были как живые воздушные шарики, наполненные радостью. Они точно знали, счастье — это когда у тебя все дома.

Я снял куртку, одна из сестёр заботливо повесила её на вешалку и провела в дом, на кухню. Олеся налила чай, после чего сёстры поспешили оставить меня наедине с матерью.

— Привет, Водяной, — Тамара сидела на стуле, поджав под себя ноги и обхватив кружку обеими ладонями, словно была не в тёплом доме, а на берегах Юкона, зимой, во времена Золотой лихорадки.

— Привет, Тамара. Как ты, в целом?

Вместо ответа она отхлебнула из кружки и тяжело вздохнула.

— Я к тебе уже приезжал, — продолжил я, — Но ты спала, поговорить не удалось. Тебе дочери что-то рассказывали?

— Так они ничего и не знают, — вздохнула она. — Но я и сама помню, это был Юра. Шакал паршивый, сцапал меня и провёл ритуал обмена. А как тебе удалось меня вернуть?

— Долгая история.

— Так и я не тороплюсь, — слабо улыбнулась она.

— Ну, в общем, Юрий обменял тебя на Вилену, а за ней Чёрный Пёс охотился. Пса я побил, Юрия мы обманули, Василиса провела ритуал обратного обмена, тебя вернули дочерям.

При упоминании твари она вздрогнула всем телом.

— Ты помнишь, где была? — осторожно спросил я.

— Конечно, блин, помню, Вадим! — она криво улыбнулась, так, как умеют только люди, что посмотрели в глаза смерти и всё ещё помнят привкус этого ощущения. — Лучше бы забыла. На том свете я была… в Нави.

Я кивнул. Про то, что Вилена при аналогичном переходе теряла память, решил не говорить, не время ещё.

— Расскажешь? Или тебе об этом неприятно говорить?

— А что тут может быть приятного? И всё же… Давай расскажу. Типа как психологу. Может, мне полегче станет… — Тамара набрала в грудь воздуха, словно собираясь нырнуть в омут. — Мир этот жуткий. Солнце — серое, странное: вроде бы светит, а холодно, совершенно не греет. Всё там бледное, безжизненное.

— Это Чёрное Солнце мёртвых?

— Может и оно. Вадим, у меня там гида не было и брошюрку никто на входе не выдал. Да и не было никакого входа, я просто появилась посреди этого хаоса и всё. Рассказываю, как увидела, как поняла.

— Да, конечно, извини, что перебил.

— Так вот, там нет ощущения времени, вообще. Гигантское неравномерное совершенно мёртвое пространство, по которому носятся души. Ну, не все носятся, некоторые и на месте стоят или бродят. Души всё больше такие, что забыли, кем были. Я пробовала с некоторыми поговорить. Есть такие, кто могут своё имя назвать, но всё больше только шарахаются в ужасе. Там пусто, там странно и всё время дует. Холодно, а ветер не холодный, а скорее, пустой, странный. Всё серое, стылое, сырое.

Я слушал, почти не дыша. Тамара была единственным за мои длинные жизни двоедушником, который «там» побывал и мог что-то рассказать.

— Я смогла пообщаться с парочкой душ, но они не всегда вменяемые. Трудно сказать, где бред, где реальность. Но хотя бы что-то подсказали. Мир Навь делится на две части — светлую и тёмную. Я попала в тёмную часть… Это не такой ад как в кино показывают, но место не особенно приятное. А между тёмной и светлой частями есть граница. Я там бывала, интересно же. Там стоят твари, похожие на здоровенных амбалов из огня. Нас, обитателей тёмной, они в светлую не пускают, — она пожала плечами. — Наверное, не заслужили мы.

— А растения, птицы, деревья там, трава? — уточил я.

— В нашей части только камни, пыль да грязь. А в светлой части ничего так… Там зелено, травка растёт, речки текут, светло, души бродят веселее, я даже слышала, как они поют. Знаешь такую древнюю потешку: «Радуга-дуга, унеси меня в луга»?

— «За речку бирюзовую, на травушку шелковую, я в речке искупаюсь, на травке поваляюсь». Она? — продолжил я.

— Да. Это буквально про светлую часть Нави. Там тоже не киношный рай, нет тучек, арф и тихой музыки, там просто светло, зелено и… нормально. А на нашей стороне — монстры. Крылатые змеи, гиганты, псы.

Тамара замолчала, потом продолжила, но голос её спустился до шёпота:

— Там на границе случилось удивительное. Я поняла, что если не пытаться пересечь границу, а просто быть в паре метров от неё, то стражи не трогают. И вот, когда я там сидела, то встретила дочь.

— Дочерей? — я молча ткнул пальцем в сторону выхода из кухни, туда, где была Олеся и сёстры.

Тамара тяжело выдохнула.

— Нет, эти-то живые. Три здесь. Ещё две — там, — она развела руками. — Одна, Анна, в Ленинграде умерла, в блокаду, совсем маленькой была. Вторая… Мария, в Павлодаре, я её в пятьдесят седьмом родила от одного лётчика. Лёнька, подлец. От меня улетел быстрее, чем… Ну, ты догадываешься.

— Понимаю, — Тамара явно имела в виду свою склонность «выпивать» мужей, выкачивать их жизненную силу, пока они не умерли.

— В семьдесят пятом её фанатики убили. Она была взрослой, невинной и хорошей девочкой.

Тамара опустила лицо и казалось, что она вот-вот заплачет.

— А теперь она в светлой Нави, — шёпотом продолжила кикимора. — Только не пойму… Я думала, что тёмная — для всех двоедушников.

— Видимо, нет. Из твоих слов выходит, что всё сложнее, Тамара.

— Что?

— Грубо говоря, в христианской терминологии ты — грешница и попала во тьму, она — нет. Место попадания двоедушника похоже тоже зависит от его чистоты.

Тамара усмехнулась:

— Ладно, не важно. Оказалось, что она очень меня любит и помнит до сих пор. На том свете нашла, вот что такое любовь дочери. Я на границе торчала, она пришла, обняла и слёзы утёрла. Говорит: «Мама, берегись, кто-то собирает армию в Нави, будет вторжение в Явь… Сёстрам помогу». Представляешь? Умерла давно, этих никогда не видела, а всё равно семье своей помогает.

— Ты бы знала, как твои дочери за тебя переживали, меня на уши поставили, участковой заявление подали.

Она вытерла слезу:

— Вот только я такая дура… Не ценила. Ты меня ругать будешь?

— А смысл? Ты, Тамара, взрослая женщина. Но подтверждаю, ты до этой ситуации довела своими необдуманными действиями.

— Это было больше двадцати лет назад! Я изменилась. Кто старое помянет!

— Какое старое, опомнись. Ты при первой нашей встрече пыталась меня завалить! — с улыбкой напомнил я.

Тамара замерла с открытым ртом, потом со стуком закрыла:

— Да, было такое, извини.

— Вот я тебе и говорю, ты полегче на поворотах. Слушай старших, не твори фигни и всё у тебя будет хорошо.

— Вербуешь что ли? — она фыркнула. — Ладно, Вадим, я и так тебе жизнью обязана. Слушаться буду, куда деваться? Только скажи, что мне, уезжать, искать новое место или тут сидеть?

У меня зазвонил телефон, но я не принял вызов, пока не договорил с Тамарой.

— Не уезжай, тут скоро нормально будет. Свои манёвры со мной согласовывай, может, где прикрытие нужно будет, помогу.

— Ты же к Мегалиту привязан?

Я посмотрел на экран. «Василиса».

— Не привязан, я не пылесос на проводе, просто рядом с ним я сильнее. Ладно, ты извини, мне вызов надо принять.

Я шагнул в коридор и ответил.

— Да? — я говорил негромко, но постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Привет, — голос Василисы был слегка искажен помехами, вышки сотовой связи покрывали Колдухин «не идеально». — Привет. Если хочешь поговорить, я сейчас пошла на почту, буду там через пару минут.

— Сейчас буду, — коротко ответил я и сбросил вызов.

Прощание с Тамарой вышло скомканным.

— Мне пора, — я заглянул на кухню.

— Ступай, Водяной, я и так уже устала. Мне Давлет постельный режим прописал и отсутствие волнений.

Через минуту я уже был на улице. Ноябрь — месяц неожиданностей. Вроде бы была хорошая погода, но сейчас солнце закрыло тучей, потянул ветер.

Я забрался в кабину, привычным движением повернул ключ. По корпусу прошла лёгкая вибрация.

Почтальон — это профессия, которая позволяет освоить местность в кратчайшие сроки. До такой степени, что я притормаживал перед очередной ямой рефлекторно и знал, что называется, «все твои трещинки». Это здорово помогает доехать до места назначения в мгновение ока.

У здания почты, моего собственного рабочего места, где я бывал только по утрам, чтобы получить порцию корреспонденции на развоз, было пусто.

Я припарковался, но заходить на почту не спешил, чтобы Мария Антоновна не припахала меня что-то там вбивать или перебирать.

Заглушил мотор и смотрел на дверь.

Василиса появилась почти сразу. Удивительно, что единообразная форма не исключает разнообразие её ношения.

На ком-то форма сидит как на корове чехол от танка. А Василиса выглядела, как будто только что сошла с подиума. В руке она сжимала стопку бумаг, квитанции и желтоватые прямоугольники «описи вложения».

Я толкнул дверь машины и спрыгнул на дорогу, сразу же ощутив, как ветер скользнул по лодыжкам. В руке я держал пряник.

— Василиса! — я помахал рукой.

Она подняла голову. Увидела меня, увидела пряник, зябко поёжилась и пальцем показала на машину, мол, давай поговорим там.

Я не полез обратно в кабину, а распахнул перед дамой дверь, пропуская её в машину.

В салоне я сразу же подарил ей пряник.

— Прошу принять от меня в качестве скромного подарка. Ростовский, красивый и модный.

Уголки её губ дрогнули, и на мгновение сквозь маску озабоченности проглянула та Василиса, которая мне нравилась. Живая и весёлая.

— Спасибо, — она взяла пряник, повертела его в руках, но распаковывать не стала. Положила на колени, поверх квитанций. Её улыбка вышла грустной, как солнечный луч в ноябре, посветил и исчез.

— Ну, рассказывай, что там такое сегодня? — спросил я, понимая, что такой разговор точно не вернёт ей легкость. — Что за ужасы у тебя?

Она сделала глубокий вздох и некоторое время молчала. Ветер за пределами салона неспешно нёс холодный воздух, шелестел по корпусу.

— Если в двух словах, Вадим, — произнесла она тихо, и от этого тона у меня внутри все похолодело. — Там всё серьёзно, там убийство.

Я кивнул. Жизненный опыт учит нас, что смерти неизбежны, они были и будут, особенно если ты двоедушник и долго живёшь. Но одно дело смерть, для которой могут быть самые разные причины, а другое — убийство. Когда причиной смерти, независимо от метода, стал другой разумный, человек или двоедушник.

Я промолчал, давая ей возможность собраться с мыслями.

Она повернулась ко мне, глядя прямо в глаза:

— Деревню Лабинка знаешь?

— Только слышал. Село как село, вполне процветающее.

— Это в тринадцати километрах отсюда, в восточном направлении. Там сейчас участковый в отпуске, кажется, в Анапу уехал… Поэтому привлекли Светлану. А я, как ты понимаешь, прилагаюсь к Беккер, пока стажёр. И были мы не на краже какой-то или разбое, а на убийстве, причём это точно не несчастный случай.

— Соболезную, — автоматически произнёс я. Фраза была дежурной, но необходимой, как кофе по утрам.

— Ты не торопись выражать общие формы неискреннего сожаления, — резко перебила она. — Побереги свою эмпатию. Погибший был двоедушником.

О, как! Двоедушник, значит. Один из нас.

— А преступник, — продолжила она, чеканя каждое слово, — вероятно, фанатиком.

Я подобрался, пальцы стиснули руль, хотя мы никуда не ехали. Кожа скрипнула под рукой.

— С этого места поподробнее, — я постарался чтобы мой голос прозвучал не слишком зло. — Если, конечно, ты сейчас не сошлёшься на тайну следствия. Если так, я пойму.

— Не сошлюсь, — она потёрла переносицу, словно у неё болела голова. — Тут уже не до тайн, Вадим. Мы в одной лодке, за пределами которой плавает нильский крокодил. Начнём с деталей. Погибший был дворовым.

— Дворовой? — переспросил я. — Редкая категория.

— Да. Он жил тихо, держал небольшой бизнес. Занимался экотуризмом, катал городских на лошадях. Знаешь, эти туры выходного дня: «единение с природой», квас, самовар, кони, свежий навоз… Коней он любил безумно. Выкупил брошенную колхозную конюшню, ещё тех времен, когда был колхоз. Сам всё переоборудовал, своими руками. Часть переделал под офис и дом для себя и своего престарелого работника. Конюх у него был, старик древний, восемьдесят шесть лет.

Я вгляделся в лобовое стекло, представляя эту картину. Старая конюшня, запах сена, тепло лошадиных боков… Уютный мирок, созданный существом, чья суть — хранить двор и хозяйство. Обычно дворовой помогал крепким крестьянам по хозяйству и следил за двором. Сейчас был сам себе хозяин, но остался верен главному принципу — двор. Ну и кони, традиционно дворовые любят коней.

— А погибший взрослый или не особо? — уточнил я.

— Особо, — кивнула Василиса. — Наша жертва — дед божий одуванчик. С виду и не скажешь, какой был работящий. Сухой, жилистый, морщинистый, как печёное яблоко.

— И кто на такого покусился? — вопрос вырвался сам собой. Убивать старика, пусть и двоедушника… В этом было что-то запредельно гнусное.