Есть вещи, о которых лучше не знать заранее. Например, что мост в загробный мир на ощупь похож на сковородку, оставленную на огне.

Но это не наш случай. Мы не только знали, но и подготовились к этому.

Однако было кое-что, к чему мы оказались не готовы.

— Я один это вижу? — спросил я Василису.

— Что вижу?

— Пустой мост! Я не вижу на мосту Змея Горыныча, —сказал я, указывая на разогретую металлическую фиговину, перекинутую между берегами.

— Давай предположим, что он должен быть на середине моста, — Василиса не спешила с выводами, предпочитая факты, а не предположения. — Может быть, надо дойти до середины, чтобы он «появился».

«Появился». Звучит так, словно легендарный Змей Горыныч был хитрым квартиросъёмщиком, прячущимся от проверки газовой службы.

Мы с Василисой ступили на мост. Металл под огнестойкими ботинками был раскалённым — не настолько, чтобы прожечь специально обученную подошву, но явно давал понять, здесь не место для босоногих прогулок!

Василиса взмахнула рукой и нас окутало зеленоватое сияние, которое призвано было уменьшить вредные воздействия жара моста.

Согласно законам физики нашего мира, когда металл накаляется, то расширяется и теряет форму.

Калинову мосту было плевать на физику, он жил по своим собственным правилам, не терял форму тысячелетиями, был прямым, горячим и незыблемо прочным.

Время поджимало, мы пошли вперёд и очень скоро оказались на середине моста.

Я шёл и думал о том, что мосты в сказках всегда были местами испытаний. Тролли требовали плату. Драконы задавали загадки. Змей Горыныч, согласно классическим знаниям, вызывал путников на бой и почти всегда побеждал.

В нашем случае драка не планировалась, я должен был сослаться на свой статус и не пересекать мост, а только пообщаться с «охраной».

Змея не было.

Был только раскалённый металл. Жар, поднимающийся волнами, и тёмная мутная жижа реки Смородина.

— Его нет, — констатировала Василиса, когда мы дошли до середины моста. Её голос звучал приглушённо через противогаз, но даже так в нём слышалось разочарование.

— Идём дальше, — сказал я, хотя часть меня, конкретно та, что была существом древним и осторожным, мудро шептала, что отсутствие стража на мосту — недобрый знак и стоит немедленно повернуть обратно.

Мы прошли весь мост и оказались в Нави. Трудно сказать относится ли «тот берег», то поле мёртвых камней, с которого мы начали путь, к миру Нави. Скорее всего, это была нейтральная полоса. А вот поле тут, освещённое слабым светилом, которое, похоже, никуда не двигалось — точно было Навью.

И на этом берегу невозбранно бродили бесы. Не особенно много, где-то с дюжину.

Меня неизменно поражало — насколько сильно они напоминают обычных собак.

Эти существа не походят на демонов из старых сказок или Голливудских ужастиков. Никаких рогов, копыт. Вместо этого перед нами — полубезумные животные, стройные и мускулистые, покрытые короткой шерстью, вся поверхность которой испещрена мистическими узорами. А главное — огромные острые зубы. Такими можно разорвать даже динозавра. Жуть. Будто ожившие персонажи страшных детских кошмаров.

Бесы были всегда голодны и как только мы сошли с моста, немедленно нас атаковали.

Василиса среагировала первой. Её руки вспыхнули — не огнём, нет, огонь был бы слишком добрым для этого места. Её магия была угловатой, будто она лепила из воздуха осколки бритвенно-острого битого стекла и швыряла их в бесов.

Я сделал то, что умел. Обратился к реке.

Река Смородина ответила мне мгновенно — как старый друг, которого ты зовёшь посреди ночи, и он приходит, не задавая лишних вопросов. Только этот друг был мёртв. Мёртвый друг, который остаётся поддержкой и опорой, но вызывает жуткие ощущения.

Её вода была не водой, а скорее субстанцией на основе воды, смесью продуктов трупного разложения, ядов и грязи, к тому же ещё и фонящей энергией смерти.

Я зачерпнул её, потянувшись своей магией и она подалась ко мне, густая, вонючая, липкая. Она была тяжёлой, будто я поднимал в руках ведро ржавых болтов. Ощущение возникало, несмотря на то, что я не прикасался к ней, держал в воздухе магией Водяного.

Я почувствовал силу реки Смородины, протянул к ней руку, формируя длинные, чёрные щупальца. Жидкость пульсировала злобной энергией. Я размахивал этими щупальцами, как кнутом.

Они метались, щелкая по спинам бесов, словно удары плетей. От каждого удара бесы визжали так пронзительно, что уши закладывало.

Один из бесов попытался цапнуть Василису, но она выжгла ему пол-морды угловатым сгустком своей магии. Другой кинулся на меня, но я снова и снова тянул страшную воду реки Смородина и несколько плетей не только ударили слишком нахального беса. Они ещё его схватили и утащили в чёрную гладь воды.

Река поглотила беса без всплеска.

Меньше, чем через минуту, бесов не осталось.

Часть разбежались — остальные погибли.

Некоторое время мы стояли на берегу реки Смородины. Стёкло моей противогазной маски запотело. Руки дрожали — не от страха, а от омерзения. Вода мёртвых, которой я не коснулся физически, тем не менее, соприкоснулась со мной и всё моё живое естество испытывало дрожь.

Поддавшись моменту, я снял противогаз и вдохнул.

Воздух Нави, по крайней мере в этом месте, «благоухал» так, будто кто-то открыл все морги мира одновременно, добавил туда сухогруз гниющей рыбы и забытый в шкафу на двадцать лет вонючий ботинок. Точнее, миллион ботинок.

Я откашлялся и нацепил маску обратно.

— Очень вонючая штука, местный воздух, доложу я тебе, — сказал я, и мой голос прозвучал очень спокойно для человека, который только что нюхал загробный мир. — Предлагаю идти назад, пока разрыв не закрылся.

Василиса кивнула. В отличие от меня, она не спешила совершать опасные эксперименты с противогазом и на идею вернуться назад откликнулась с охотой.

По какой-то неизвестной науке причине Калинов мост на обратном пути показался мне ещё горячее.

Металл под ногами гудел от шагов и даже, по моим ощущениям, слегка раскачивался в такт.

Я продолжал надеяться, что Горыныч появляется только при движении в направлении Явь, но, увы, этого не случилось. Мост, при всей невероятной своей природе, был просто мостом и, не считая нас — двух двоедушников в одеждах с маркировкой МЧС, тут никого не было.

Мы поспешили в разрыв и, на наше счастье — успели.

Мы проскочили «плёнку» на разрыве на бегу и уже на своей стороне облегчённо упали на снег, в поле, по другую сторону. В мире Явь, в нашем мире, где была зима, снежок, где пахло сырой землёй, а не смердело мертвечиной.

Мы упали, не заботясь о том, что испачкаемся о землю под тонким слоем снега, потому что, в нашем мире, даже грязь — живая и не несёт в себе магию смерти.

Я стянул с себя маску и вдохнул полной грудью зимний воздух.

— Ты как? — спросил я, когда отдышался.

— Жива и цела, — ответила Василиса. В её голосе проскальзывали нотки облегчения.

Мы не выскочили из разрыва как в американских фильмах, на последних секундах, он померцал краями и закрылся ещё через минуту.

За прошедшие семь минут мы устали так, будто неделю непрерывно вручную разгружали кирпич.

Я попытался снять костюм и не смог, пальцы путались в застёжках.

— Поехали ко мне прямо так. Там и снимем, а? — предложил я Василисе, и она не стала возражать.

* * *

Придя домой, мы с трудом сняли с себя эту «броню» и для начала я отправил Василису в душ. Сам тем временем отправился в комнату, подошёл к раковине, где, зачерпнув двумя руками ледяную водопроводную воду (свою, родную, нашего мира), умыл лицо.

Только после того, как трижды вымыл руки с мылом и столько же раз умыл лицо, я принялся готовить.

Приготовление пищи — это особая разновидность волшебства. Оно ближе, проще и искреннее. А после посещения мира Навь эта бытовая магия жизненно необходима.

Я поставил на плиту кастрюлю с густым бульоном, который сварил накануне.

Руки двигались сами: я нарезал лук, разогрел масло. Засыпал рис. Зашкворчало. Это рис пьет масло. Каждое зерно должно прогреться. Заблестеть, словно обкатанный морем жемчуг. Ризотто не нуждается в спешке. Всему своё время.

Плеск сухого белого вина оборвал шкварчание. Пар ударил в лицо — кислый, пьянящий, виноградный. Теперь нужно ждать, пока влага исчезнет, оставив рису лишь свой характер.

Ризотто — это медитация. Я взял половник и добавил первую порцию бульона.

Я мешал. Непрерывно, медленно, восьмерками. Это не просто кулинария, это магия: трение зёрен друг о друга вымывает крахмал, превращая прозрачный бульон в бархатный соус. Не спешу. Каждая порция жидкости добавляется только тогда, когда предыдущую полностью впитал в себя рис. Минута за минутой. Рис набухал, тяжелел, но сохранял внутри ту самую «нить», едва уловимое сопротивление зубу.

Когда рис достиг идеальной упругости, я снял его с огня. Наступил момент истины. Бросок холодного сливочного масла и горсть тёртого пармезана, острого и ароматного.

Резкий взмах запястья, сковорода ходит ходуном, создавая ту самую «волну». Ризотто задышало, стало единым целым, глянцевым и текучим. Я накрыл его крышкой. Всего на две минуты. Ризотто должно прийти в себя после танца на огне, чтобы на тарелке оно не лежало горой, а медленно, лениво растекалось, обещая абсолютное удовольствие от предстоящего ужина.

Я успел закончить готовку, когда Василиса пришла из ванной. Оставив блюдо «доходить», я быстренько сходил в душ и смыл с себя прожитый день вместе с ощущением от соприкосновения с рекой Смородиной.

Василиса сидела за столом, обхватив двумя руками стакан с холодной водой. Мне кажется, она наслаждалась тем, что вода бывает прохладной, прозрачной и чистой.

— Итак, — Василиса подняла на меня глаза. — Мы на мосту кое-что не увидели. Вернее, кое-кого.

— Да, не увидели. Змея Горыныча, — кивнул я, раскладывая ризотто. — Как мы ни крутились, он не появился, его там не было. А судя по тому, что бесы там шастают, как у себя дома, он не отлучился на полчасика, а напрочь отсутствует.

— Именно, — вздохнула Василиса.

Мы замолчали и принялись есть. Рис впитал бульон, был ароматным и необычайно вкусным.

— Не буду скрывать, — сказала Василиса, когда расправилась со своей порцией. — Меня очень беспокоит тот факт, что мост беззащитен.

Я щёлкнул чайником, убрал тарелки, поставил в мойку и проверил, как там жители подвала.

Руслан спал, Кузя отсутствовал. Из этого я сделал вывод, что звать на ужин никого не надо и засыпал ризотто в контейнер. Еда из контейнера — это не совсем то же самое, что «с пылу, с жару», но со всеми этими магическими бедами регулярно готовить не получается.

Помыв посуду, я заварил чай, обычный, в пакетиках, краснодарский.

— Страж там должен быть не для красоты, — продолжила Василиса. — Ты видел бесов? У них тоже есть магический потенциал, они полуразумны и в состоянии продавить проход между мирами, так и попадают к нам. И будут продолжать попадать, пока там не появится страж.

Я протёр стол и подал чай.

— Ну, давай начнём с того, что… — я остановился, глядя на пустую упаковку из-под печенья на кухонном столе. Кое-кто лохматый сожрал всё и не выкинул пустую пачку. — Давай начнём с основы. Мы точно знаем, что Змей Горыныч должен быть там, на мосту?

— Да, должен быть, — ответила Василиса с такой определённостью, что я ей сразу же поверил. — Считай это достоверной информацией из самых проверенных источников. Мост — место его предназначения и службы.

Я достал зефир (до него домовой не добрался) и подал к чаю, одновременно обдумывая её слова. Вопрос про локализацию нашего охранника я задал потому, что мифы, в которых упоминался Змей Горыныч, штука ненадёжная. Горыныч в сказках попадался и в лесах, и в полях, и в водоёмах, и даже нападал на деревни.

— Скажи, пожалуйста, Василиса Александровна, а он двоедушник, то есть, человеческий образ у него был?

— Да, Горыныч — это двоедушник, а что?

— Это важно. Раз он двоедушник, — я тоже уселся, чтобы с чистой совестью испить чаю, — значит, можно предположить, что он там, то есть, на мосту — был, находился, но по какой-то причине «перестал быть». Его украли, убили или он ушёл, исчез. И если он ушёл в мир Явь, а не в мир Навь, то мы могли бы выяснить, куда он делся. При условии знания его человеческой внешности и имени. Понятно, что в образе дракона его точно здесь никто не видел. А раз так, то и пропал отсюда он в человеческом облике.

Василиса задумалась, покрутив в руке зефир.

— Логично, — согласилась она. — Но учти, что внешность обманчива. В том смысле, что он может выглядеть, как угодно. И даже если предположить, что Горыныч имел в Колдухине дом, паспорт и прописку, за последние годы из посёлка уехали сотни людей. Это даже не иголка, это сотня иголок.

Сотня людей. Сотня иголок. Колдухин много лет терял и терял жителей.

Я это знал, пожалуй, лучше других, ведь каждый день ходил мимо заколоченных домов, мимо поваленных заборов, мимо пустоты, которая возникает, когда люди уезжают.

— Давай, спрошу у нашего сторожила, у Лешего, — предложил я. — Он давно тут живёт.

— Он нелюдимый, маловероятно, что он кого-то видел.

— За сотни лет должен был заприметить, если, конечно, Горыныч выходил в Явь, в Колдухин. Стоит поговорить, за спрос не бьют в нос.

Василиса пожала плечами:

— Почему нет, Вадим? Попробуй.

— Ну, а если не получится, то попробуем обратиться к инквизитору, — продолжил я, — Заявление о пропаже. Так мол и так, пропал двоедушник, особые приметы: три головы, жрёт богатырей и пуляется огнём.

Василиса рассмеялась. Настоящим, искренним, живым смехом, что делало её ещё очаровательнее.

— Нет, Вадим Иванович, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — в человеческом обличии у Змея Горыныча нет аномалий внешности и трёх голов. Обычный человек, зато сохраняется контроль над стихиями Огня, Воздуха и Воды.

Я замер.

— Ого! — сказал я. — Он сущность сразу трёх стихий? В том числе и моей?

— Про него многое неясно, сведения туманны, но да, он управляет тремя стихиями, уникален и существует в единственном экземпляре.

«Единственный экземпляр. И он пропал. Вообще-то, он личность, а не экземпляр», — подумал я.

Я посмотрел в окно, на темноту, что окутала Колдухин.

Где-то в большом мире бродит отечественный дракон в человеческом обличии. Раньше он охранял границу. Можно сказать — профессиональный праздник двадцать восьмого мая, потому как пограничник. А потом куда-то запропал.

— Как говорил Семён Семёнович Горбунков: «Будем искать!», — сказал я.

* * *

Утром, преодолевая зевоту, я шёл к Пескоскладу, оставляя на свежем снегу следы. Постучал. Потом ещё раз. Со всех сторон на меня смотрели камеры, из-за чего я был уверен, что Леший меня видит. И всё же он не отзывался.

Послышались шаги. Медленные, осторожные, их владелец явно не хотел быть услышанным.

— Дядя Миша, я Вас слышу.

— Ах, ты ж, холерный вибрион… — раздался голос дяди Миши с той стороны двери. Он откашлялся. — Уходите. Вам тут не рады!

— Михаил Анатольевич, это я, Вадим.

Возникла пауза.

— Потому и предлагаю валить подобру-поздорову. Ты, небось, мне будешь предлагать поселиться в парке, который разобьёшь силами поселковых старушек около кладбища Колдухина? Или станешь агитировать переехать в ботанический сад имени Ивана Косенко?

В его голосе не было злости, скорее, лёгкая досада. Наверное, он даже приподнимал брови и гримасничал, пока говорил.

— Нет, дядя Миша. Я хотел у Вас спросить про змея Горыныча.

Тишина. Внезапно раздался лязг засова. Дверь приоткрылась, и в щели появилось лицо дяди Миши, морщинистое, как печёное яблоко, с прищуренными, как на сильном ветру, глазами.

— Кого? — он смотрел на меня так, будто я ищу тут Аллу Пугачёву. — Водяной, ты решил, что ты бессмертный? Я не шучу. Скажи мне, друг сердешный, на кой ляд тебе Горыныч?

— Спасибо, что открыл, — я слегка поклонился в благодарности.

— Кушай, не обляпайся, — он криво усмехнулся. — Я, может, открыл только для того, чтобы на твою смурную морду последний раз посмотреть.

— Дядя Миша, Горыныч тут? Ну, то есть, он жил где-то в округе, в Колдухине?

Он тяжко вздохнул. В какой-то момент показалось, что внутри него даже что-то скрипит, как в недрах рассохшегося дуба.

— Да, было дело.

— А чего раньше не говорил? — удивился я. — Это же новость! Сам Горыныч!

— А ты не спрашивал, — резонно возразил Леший. — И потом, я что тебе, блогер, чтобы трепаться без умолку ради лайков и репостов? Я бы и сейчас тебе не стал говорить, если б не чувство… как его… А! Вспомнил! Благодарность. Ну, как благодарность, так, небольшое «спасибо»… В общем, из крошечной признательности за то, что от того аспида-фанатика спас. В общем, спрашивай, что хотел узнать про змея.

— Он тут жил?

— Да, было дело. Но, прежде чем расспрашивать и выискивать, учти, Горыныч — существо жестокое, свободолюбивое и серьёзное, если не сказать смертельно опасное. То есть, это скорее в прошлом. Был жестоким.

— Было? Был? — я переспросил, чувствуя, что нащупал тонкую нить информации, по которой смогу добраться и до чешуйчатого хвоста дракона.

— Ох-хо-хо. Пошли в каптёрку. Я, пожалуй, закурю.

— Дядя Миша, ты куришь⁈

— Вадим, не задавай дурацких вопросов. Лес огонь не любит и курю я крайне редко. Реже, чем революции случаются. Но за Горыныча меня спрашивают тоже, знаешь ли, редко.

Мы прошли внутрь. Каптёрка пережила некоторую перестановку.

От меня не укрылось, дверь была заменена на бронированную, как и дверь в серверную. На окнах стали решётки, большая часть хлама куда-то пропала, а диван переместился в дальний угол комнаты, он теперь не был виден из окна.

Покопавшись в столе, дядя Миша достал сигареты, полупустую пачку.

— Что? — эмоционально отреагировал он на мой вопросительный взгляд. — Это бригадир забыл, валяются тут уже полгода.

Его пальцы были жилистыми, узловатыми, как корни. Щёлкнула зажигалка. Пожарной сигнализации в помещении не было, дым поплыл к потолку ленивыми потоками.

— В общем, я тебе многого не расскажу, Вадим, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Горыныч — существо очень конфликтное. Агрессивное, злое, опасное. Говорил уже? Обитал и правда тут, причём место это тогда не называлось Колдухиным.

— А как называлось? — полюбопытствовал я.

— А никак. Не было тут людей, разве что степняки проскачут когда или за ними стрельцы, а промеж них контрабандисты. Горыныч очень злой был, всех гонял, сожрать мог. И злобный тоже. Так шло за веком век. Но потом… душа его успокоилась. Он стал смирнее.

Дядя Миша затянулся и в его глазах мелькнуло нечто вроде ностальгии по прежним временам, когда мир был проще.

— Здесь посёлок основали, люди стали жить. Не скажу тебе, что он сразу явился к ним с распростёртыми объятиями. Больше ста лет присматривался. А после революции был такой бардак, что он взял и затесался в посёлок. В совхоз вступил.

— Мирным трудом жил?

— Мирным? Нет, Водяной, не совсем так. Он, между прочим, когда война началась — партизанил. Всё злобное, что в нём было, война пробудила. Я его боялся почище всего вермахта. Немцы лес извели, думали, поможет от партизан. Но Горыныч не в лесу прятался. Он такой силы зверь, что может в чистом поле стоять, ты не увидишь. Он обращался в змея и немецкие отряды жрал в таком виде по ночам. Веришь, мне даже вспоминать об этом жутко. Немцы думали — секретное оружие, — Леший сделал затяжку и криво усмехнулся. — Центральная улица Колдухина, считай, в честь него и названа.