— Ничего себе, — я присвистнул. — Серьёзный воин.

— Да, спору нет. После той Великой войны целых полтора года Горыныч в люди не выходил, в себя приходил, успокаивался. Где скрывался — одному небу известно. Может, в глубинах озера затаился. Мой лес он тоже не сразу оставил в покое. За долгие века немало пожаров устроил. А тушить-то некому. Долго у нас Водяного своего не было, аж с начала 18-го века. Хочешь знать причину? — он лукаво взглянул на меня. — Догадайся-ка сам, кто последнего Водяного за дерзкий взгляд и острый язык взял, да и схарчил без остатка?

Я почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки размером с воробья.

— Хорошо, что я тогда в Сибири жил, — пробормотал я. — А как Горыныча звали в человеческом обличии? И как он выглядел?

Дядя Миша задумался и сделал пару затяжек:

— Как звали? Хм. Я не знаю. Мы с ним, знаешь ли, приятелями не были. И притом, он же время от времени имена-то менял. А вот как выглядел — скажу. Ты его ни с кем не спутаешь.

Он замолчал, будто собирая образ из тумана памяти.

— Мужчина роста среднего, но широченный в плечах. Кузнецом был, поскольку стихия Огня ему подчинялась. Однако в поселке своей кузни не имел. Принимал заказы и приносил готовые изделия. Появлялся, когда хотел, пропадал внезапно. Ну, знамо дело, пути Горыныча неисповедимы… Или это не про него? — Леший задумался. — Особая примета одна — сила необыкновенная. Если не знать, что он змей, то его легко было бы принять за богатыря. После Войны вновь объявился спустя полтора года, совершенно другим человеком, улыбчивым, уравновешенным, рассудительным, но немногословным. Внешне внушал страх, но внутри был добродушным.

— Противоречивая натура, да?

— Не то слово, Водяной. Не то слово.

— А внешность? Ну, кроме того, что он был как полтора Шварценеггера?

— Дай подумать… Нос большой, картохой, борода густая, жёсткая, но короткая, вечно с подпалинами. Улыбался. Особенно детям. Не знаю уж почему, но дети Горыныча любили.

Я представил себе этого человека, точнее, двоедушника. Огонь в глазах, запах дыма в бороде, руки, способные сминать сталь. И улыбку. Странную, тёплую улыбку, которой дети верили.

— А давно он пропал, дядя Миша?

Леший затушил окурок о металлическую окаёмку стола:

— Водяной, ну, если ты кого-то долго не видишь, то точное время и не вспомнишь, верно? Просто пропал. Я же никогда в посёлке не жил. Видел его раз в пару лет, и то случайно. Он со мной дружбы не искал. Он вообще не такой был, чтобы про дружбу. Но одно могу сказать — Советский Союз уже развалился, когда он перестал появляться. Я помню, что в последний раз его увидел, когда нулей на деньгах прибавилось, а здравого смысла — убавилось.

Мы помолчали. Я тогда уже был стариком, и времена те вспоминал без ностальгии.

Снег за окном продолжал падать, мягкий и равнодушный.

— Спасибо, дядя Миша, — сказал я наконец.

— И тебе спасибо, что больше в сады не зовёшь.

Я улыбнулся и решил его кое о чем спросить:

— Дядя Миша, а как ты к музыке относишься?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула живая усмешка.

— Я кантри люблю, Вадим. Как это ни странно. Многое мне в современном мире не нравится, врать не стану. Но вот музычка, которую эти шальные бородатые фермеры поют… Вот она мне по душе, нравится. Ну, всё, что знал про Горыныча — рассказал. Увидишь его — не зли. Не проверяй свою шкуру на прочность. От меня поклон передавай.

* * *

ДК «Октябрь» встретил меня тишиной. Внутри, на диванчике восседал дядя Толя. Он пододвинул к себе журнальный столик, заваленный записями, среди которых высилась грязная кофейная кружка.

— Дядя Толя, — сказал я, переступая порог. — Привет. А где народ?

— Группа? В город поехали, по магазинам, по ателье. Павел Семёнович выделил средства на концертные костюмы.

— А ты будешь за кулисами?

— Нет, я тоже спою, но у меня костюм есть. Так что я тут один за всех, как д΄Артаньян.

— Ну, дядя Толя, ты-то мне и нужен.

Он улыбнулся:

— Опять коньяк принёс?

Я отрицательно покачал головой.

— Знаешь, — продолжил дядя Толя, прихлёбывая кофе, — погода, занятость, музыка… В общем, я пока ещё прошлые бутылки не выпил.

— Нет, так уж вышло, что я не по ликёро-водочным вопросам, а по краеведению, — сказал я и присел на диванчик рядом. — Мне про человека надо одного узнать… Для стенгазеты…

— Про кого? Как зовут?

— Этого я как раз и не знаю… Местный кузнец. Жил в поселке, когда последний процветал. Борода, широкоплечий, физически сильный, не общительный. Дети его любили. Ну, мне так описали, а кто, как зовут, куда делся — не знаю.

Дядя Толя приподнял брови и в задумчивости провёл рукой по волосам на затылке. Это был жест, показывающий, что он пытается пробудить давно забытые воспоминания. Углубляясь мысленно в прошлое, словно ныряя в прозрачную реку времени, чтобы отыскать там важные образы и события. — Ты, наверное, про Ермолая, — сказал он наконец.

— Возможно. А что за Ермолай? — осторожно уточнил я.

— Он крепкий мужчина, — продолжал дядя Толя. — Борода — седина с чёрным, сколько себя помню, с детства и до взрослого… Он не менялся, не старел. Что при отце моём был кузнец, что при мне. Где кузню держал — не знаю, жил где — тоже не подскажу, держался особняком, отдельно ото всех. Зато общие праздники любил — скупал полсельмага, особенно конфеты, детишек угощал. Денег у него всегда было немеряно, даже удивительно. Они сами ему в руки шли, хотя жадным его не назвать. На праздниках иногда, смеху ради, силой с поселковыми мерился.

Дядя Толя ностальгически улыбнулся.

— Ну, это, конечно, глупость — с кузнецом силой меряться, — сказал он. — Он мог подкову винтом согнуть и не вспотеть, такая сила в руках. Никто не мог с ним сравниться. Он на спор телегу, полную зерна, отрывал от земли полностью и пятьдесят шагов проносил.

Я слушал.

— Его мужики побаивались, — продолжил дядя Толя. — И в то же время уважали.

— А жена, дети у него были? — спросил я.

— Не было никого. Бобыль.

«Бобыль». Одинокий человек. Для двоедушника ситуация распространённая, а каково с Горынычем жить — даже не представляю.

— Дядя Толя, а куда он делся? Умер?

Дядя Толя снова запустил руку в шевелюру.

— Нет, не умирал, такое уж точно запомнилось бы. Однако конкретного момента или ситуации, после которых он вдруг исчез навсегда, в памяти моей не сохранилось, — сказал он медленно. — Но когда закрыли клуб, завод остановился, и жители начали разъезжаться, вместе с ними и он пропал. Может, ему тоже тоскливо стало, перебрался куда, где жизнь повеселее.

Люди уезжают, это нормально.

— Имя — Ермолай? А фамилия?

Дядя Толя пожал плечами. Этот жест означал: «Никогда об этом не думал».

Я попрощался, вышел на улицу. Небо было покрыто облаками, из которых лениво падал снег. Я направился в сторону опорника и набрал Василису.

— Доброе утро. Выйдешь? Поговорим про нашего отечественного дракона?

— Заходи, Беккер сегодня нет.

Я зашёл и без приглашения уселся на стул для посетителей. Василиса сидела на своём рабочем месте и с видом отличницы переписывала какой-то документ.

— Привет, — сказал я. — Ну, что могу сказать? Леший описал, дядя Толя дополнил. Был такой человек — Ермолай. Кузнец, здоровенный мужчина, широкоплечий, молчаливый… Вид имел лихой, но внутри добрый, зажиточный, детей любил, партизанил в своё время, Огнём управлял. Но кроме имени и возраста от пятидесяти и больше — ничего нет. Пропал куда-то в середине девяностых, может быть, в конце. Одинокий, бездетный. Точный момент исчезновения никто не запомнил, значит, ушёл по-английски, не прощаясь. Я вот думаю, пойти в администрацию, подёргать Антонину, поднять архивы.

— Не надо Антонину, — Василиса покачала головой. — Я осенью архивы паспортного стола Колдухина оцифровала. Теперь у меня есть полные списки фамилий, имён и адресов всех жителей посёлка. Так что, если он жил здесь в облике человека и имел официальную регистрацию, мы непременно его найдём.

— О, как! Ты всегда на шаг впереди.

Василиса аккуратно сложила в папочку документы и запустила на компьютере какую-то громадную таблицу. Её пальцы пробежались по клавиатуре, а зрачки задвигались по строчкам.

Я молчал, чтобы не мешать. Буквально через полминуты Василиса сказала:

— Бинго.

— Нашла? — осторожно уточнил я.

— Думаю, что да. Есть всего один человек с таким именем — Горин Ермолай Игнатович. Год рождения не указан. Был прописан с начала ведения архива в 1949 году. Снят с учёта в 1996 году.

— А по какому адресу? — спросил я. — Может быть, мы что-то поищем в его доме, если там никто не живёт?

— Погоди, пытаюсь сообразить…. Переулок Чапаева, но дома такого нет.

— Чапаева — это за улицей Желанной, — рассуждал я. — Считай, что на выселках. Там есть дом, брошенный.

— Это не он, — отрицательно помотала головой Василиса.

— Точно?

— Точно. Я вспомнила. Тот дом, что указан в прописке, сгорел ещё в девяносто девятом, то есть к тому моменту, когда там никто не жил. Я же сама архивные документы по тому пожару в порядок приводила. Поэтому искать негде. Да и что ты там хотел найти? Записку с пометкой, куда он уехал?

— А что ты предлагаешь?

— Вадим, я полицейский. Проведу обычную проверку. Располагайся, налей себе кофейку, подожди.

Кофе у них с участковой Беккер был только растворимый и я решил его не трогать.

А Василиса снова погрузилась в компьютер. Свет экрана отражался в её глазах, превращая их в два маленьких окна в цифровой мир, где всё имеет паспортные данные, имена, даты и адреса. В цифровом мире всё оставляет след, а люди не исчезают просто так, потому что каждая история превращается в строчку файла базы данных.

Буквы мелькали, окна открывались и закрывались, Василиса взяла из стола черновик, делала там какие-то пометки.

Мир цифровых архивов напоминал мне подводное царство — холодный, равнодушный, наполненный расплывчатыми тенями и живущий по своим правилам и законам, не понятным простым смертным.

— Ерунда какая-то, — произнесла Василиса, не отрывая взгляда от монитора.

Это был тон человека, который нашёл что-то во время поисков, но был совершенно не рад находке.

— Есть полное совпадение по ФИО, однако такого не может быть. Я в это не верю.

— О чём речь?

Она откинулась на спинку стула и повернула ко мне монитор. Честно говоря, наполненная мелкими записями угловатая форма служебной базы данных мне ни о чём не говорила, поэтому я вопросительно кивнул.

— Ну вот, смотри! По данным базы по Краснодарскому края, Горин Ермолай Игнатович погиб в результате несчастного случая в отеле-ресторане «Патриарх» пять лет назад. Взрыв бытового газа, уголовное дело прекращено. Но… — она помолчала, подбирая слова. — Быть такого не может. Горыныча каким-то взрывом не убить. Возможно, это совпадение, полный тёзка?

— Скажи, пожалуйста, а год рождения какой указан у погибшего? — спросил я.

— Пятьдесят пятый, а что?

Я вспомнил то, что за сегодняшнее утро услышал про Горыныча. Мужчина вне времени. Крепкий, вечный, как камень, не старик, но и не юноша.

— А то, что по описаниям Лешего и дяди Толи внешне Горыныч выглядел как очень крепкий мужчина за полтинник, — сказал я медленно. — Он не старел. Я понимаю, что многие двоедушники не стареют. Но он был именно в таком возрасте, какой и у погибшего. Может быть, уточним у инквизитора? Это же смерть двоедушника?

Василиса кивнула. Она взяла со стола телефон и набрала нашего знакомого. Я непроизвольно наклонился над столом. Гудки тянулись долго, словно кто-то изо всех сил игнорировал вызов.

Когда он всё же взял, то даже без громкой связи было слышно, что наш собеседник жуёт.

— Приятного аппетита, — сказала Василиса с той вежливостью, с которая сотрудники полиции сообщают плохие новости. — Можешь говорить?

— Могу, раз взял. Предположу, что ты с твоим Водяным напарником мне звоните, только чтобы испортить аппетит? — в голосе Дениса была лёгкая усталость. — Вы как не наберёте, так у вас фанатики верхом на адептах чёрной магии.

— И в этот раз я тебя тоже не обрадую, — Василиса глянула на меня. — Мы тут гуляли и обнаружили у себя под боком Калинов мост.

Пауза. Я представил, как Денис застывает с бутербродом на полпути ко рту.

— Ого. В Колдухине? Это очень ценная информация, я занесу в наши записи. Сейчас, как только доем.

— Запиши.

— Я благодарен тебе и Вадиму за эти информацию. Он же там рядом?

— Да, но мы тебе звоним, не чтобы сообщить про мост, — продолжила Василиса. — Дело в том, Денис Иванович, что на Калиновом мосту должен находиться Горыныч. Но его там нет. Больше тебе скажу, мы тут сопоставили данные… Двоедушник, который может быть им, Горынычем, он пять лет назад якобы погиб в Сочи.

В телефоне раздался долгий-долгий вздох. Это Инквизиция принимала плохие новости.

— А как фамилия твоего, подчеркну, якобы Горыныча? Я так говорю, потому что Инквизиция никогда не фиксировала двоедушников такого класса.

— А он такой один. Зовут… или звали — Горин Ермолай.

— Повиси… — голос Дениса стал серьёзнее.

Инквизитор отложил телефон и принялся быстро барабанить по клавиатуре. Подобно тому, как обычные граждане регистрируются в полицейской картотеке, налоговой службе, пенсионных фондах, избирательных комиссиях и отделах паспортного учёта, так и наши имена (имена двоедушников) вносились в строгие, засекреченные списки Инквизиции. Все, кого замечает эта мрачная организация, будь то живые или мёртвые, оказываются занесёнными в её анналы. Правда, порой эти записи оказывались ложными — ибо существа вроде нас умеют искусно маскироваться и вводить окружающих в заблуждение.

— Слушай, ну да, была такая ситуация. Не знаю, Горыныч или нет, судить не берусь, указано что «двоедушник неизвестного класса». Был убит в результате преступного сговора оборотней клана «Кабаны». Виновные уже наказаны, погиб сам Горин, двое нападавших и один случайный свидетель, который пришёл посмотреть, что происходит. Официальная причина для властей — несчастный случай с газом. Деталей, само собой, не знаю, я тогда ещё не служил, но двоедушник Горин мёртв.

— А как он выглядел, есть описание?

— Есть фото… Переслать не могу, извини, Василиса. На фото у него оторвало руку и разворотило туловище. А так… Мужчина с короткой бородой, очень мощная мускулатура, без татуировок, одет в красные джинсы и рубашку-гавайку. Причём он умер по дороге в больницу, значит, был очень живучий.

— Артефакт применили? — тихо спросила Василиса.

— По данным следствия, да. Какой — сообщить не могу.

— А куда дели тело?

— Как куда? Он же в человеческом обличии был, поэтому похоронен на сочинском городском кладбище, могу скинуть номер могилы. Если интересно, то всё своё состояние завещал четырём сочинским детским домам. Значит допускал, что его грохнут.

Тишина. Я слышал, как тикают часы на столе у Беккер.

— А за что его кабаны убили? — спросила Василиса.

— А кто их знает? Свиньи. Да и какая уже разница, виновные наказаны… Ну, ты понимаешь, что значит эта запись?

— Понимаю, — Василиса даже кивнула, хотя Денис не мог видеть её жестов.

Я наклонился к телефону, чтобы вмешаться в разговор:

— Денис, привет, это Вадим. Скажи, пожалуйста, а Инквизиция не хочет помочь нам с охраной моста?

Денис усмехнулся — динамик эту усмешку скомкал, она слышалась как радиопомехи:

— Предлагаешь там наш пост поставить? Прости, Вадим, но Инквизиция соблюдает баланс между двоедушниками и людьми, а не занимается вопросами мироздания. Ты нас, наверное, переоцениваешь. Утверждение о том, что именно Горыныч несёт ответственность за охрану моста, лишь с ваших слов. Но я не располагаю фактами, подтверждающими вашу версию. Да и если он умер пять лет назад, время показало, что мост успешно существует и без охраны. Поэтому, извините, но ничем не хочу вам помочь. Всего хорошего, если ещё кого поймаете, звоните. Аривидерчи.

Гудки.

Мы с Василисой сидели в тишине опорника.

Я потёр виски.

— Что будем делать дальше? Мы же, в отличие от Дениса, уверены в том, что это Горыныч? Или поедем, проверим могилу? Ты сможешь по могиле определить, кто там захоронен, дракон или простой двоедушник?

Она вздохнула, перспектива её не радовала.

— Кто конкретно захоронен, сказать не смогу, — после некоторой паузы ответила Василиса. — Если легенды про Горыныча не врут, то его могила должна прямо-таки «фонить» силой. Но! Ты же понимаешь, что, как бы цинично это не звучало, мёртвый Горыныч миру не нужен. Калинову мосту нужен живой охранник. Да и вообще. Я уверена, что мы просто напрасно скатаемся до Сочи. Ну, не может быть такого, чтобы он умер.

— Это у тебя стадия отрицания? — осторожно спросил я.

— Нет, не в этом дело. Когда я говорю, что он «уникальный» это не просто красивое слово. Можешь отвезти меня домой? Мне надо, как выражается наш новый библиотекарь Платон Аркадьевич, обратиться к письменным источникам.

— Без проблем, поехали, поищем ответ в книгах.