Это была Василиса.

Она подошла ко мне легко и уверенно. У неё была такая манера двигаться, как будто она всегда знает, куда идёт и никогда не сомневается в своих действиях.

Коса перекинута через плечо, глаза прищурены от выглянувшего между лёгкими зимними облачками солнца. В руках папка, какие-то рабочие документы.

— Привет, — сказал я. — В опорник идёшь?

— Да, но увидела тебя, решила поболтать.

Она остановилась рядом, переложила папку с бумагами из одной руки в другую, поправила причёску.

— Я утром полистала свои письменные источники, — сказала она без предисловий. — Про Калинов мост. В общем, кроме запаха и температуры моста, нужны особые стабилизирующие заклинания для пребывания на границе миров без ущерба душам, но это я беру на себя.

— Хорошо, — я кивнул.

— Больше ничего смертельного на горизонте не маячит, — сказала она. — Конечно, есть вероятность натолкнуться на какого-нибудь монстра, это уж как повезёт. Магия — моё дело, значит, твоё — обеспечить защиту от смрада и жара моста. Думаю, тут подойдут обычные человеческие средства.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Придумаю, куплю, добуду. Буду держать тебя в курсе, чтобы мы могли запланировать этот «рейд» на границу миров. В твоих умных книгах не написано, где «физически» будет расположено место «перехода»?

— Привязки к реке или конкретному месту нет, — ответила она. — Однако, само собой, это будет не особенно далеко от Мегалита. Думаю, мы можем использовать любой берег озера или реки в радиусе пары километров.

В этот момент у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Босс Мария Антоновна».

— Алло? — я немедленно ответил. Негоже не брать трубку от начальника, который позволяет тебе отсутствовать на рабочем месте большую часть времени.

— Вадим! — её голос был, как всегда, торжественно-взволнованным. — Есть! Я же говорила, что от меня не спрятаться! В общем, мы вычислили того юношу, что на четырёх конечностях ходит. Оказывается, его привезли из города к бабке Агафье. На лечение. Наверняка она его заговаривать будет.

— Спасибо, Мария Антоновна, — сказал я. — Буду знать.

Я слушал, молчал, переводил взгляд с телефона на Василису. Она ловила каждое слово.

— Ну, вот! — торжествующе отреагировала баба Маша. — Ты, если что-то новое про него услышишь или увидишь, сообщи. Понял?

— Понял! — пообещал я и завершил вызов.

Василиса подняла бровь.

— Итак, выражаясь языком детективов, след тянется к нашей деревенской знахарке Агафье, — сказал я задумчиво. — У меня для неё как раз есть квитанция на газ. Поеду, пообщаюсь.

Василиса усмехнулась:

— У тебя для всех что-то есть, Вадим. Ты как дедушка Мороз, только работаешь круглый год и подарки у тебя не всегда радостные.

— Я ещё и отдаю их не всем, а как учил почтальон Печкин. Только тем, у кого доку́менты есть.

Я сделал паузу и с нажимом продолжил:

— Есть у вас доку́менты? Или усы, лапы, хвост — вот и все ваши доку́менты?

Василиса фыркнула.

— Вот ты шутить, а повсеместно вводят идентификацию по биометрике. Можно сказать, что кот Матроскин зрел в будущее. Скоро документы вообще будут не нужны. Отпечатки пальцев, лицо, сетчатка глаза. Всё.

— Ну, да, — согласился я. — Но что-то мне подсказывает, что если люди научились подделывать документы, то они научатся подделывать и это. Голос уже подделывают так, что не отличишь. Причём, заметь, люди это делают без всякой магии.

Она безрадостно улыбнулась:

— Это правда. Ну ладно, пойду я, а ты иди на разведку к бабке Агафье, проверь, что там за зверь в человечьем обличии, псих, модник или, может быть, новый двоедушник, собрат твоему Руслану, — сказала она.

Она махнула рукой и пошла к опорнику. Я смотрел ей вслед несколько секунд.

Сад, лес, барсуковая биометрия. Странный мир, к которому надо всё время адаптироваться.

* * *

Бабка Агафья жила на окраине посёлка и считалась местной.

Дядя Толя когда-то рассказывал мне, за рюмкой коньяка, которую я ему наливал, если он приходил ко мне в гости, про Агафью.

Надо сказать, что с момента начала его творческой карьеры он заходил всё реже.

Так вот, он говорил, что Агафья вовсе не местная, хотя со своими странностями вписалась в Колдухин очень быстро.

Есть такие люди, приехали и через пару недель их все воспринимают, как неотъемлемую часть общины, пейзажа и местной истории. А кто-то живёт в этом месте уже два десятилетия и до сих пор считается «понаехавшим». Черта оседлости — штука тонкая.

Так вот, Агафья, по словам дядя Толи, приехала в посёлок в конце девяностых откуда-то из Североморска, где работала в ведомственном госпитале для подводников. Какая-то тёмная история у неё произошла — то ли с начальством поцапалась, то ли вылечила не того, кого надо. Однако свою медицинскую карьеру она свернула резко и с хрустом, как газету, и выбросила в мусорное ведро. Про своё прошлое Агафья не рассказывала, несла его тайны как крест.

— Она не из наших, — говорил дядя Толя, задумчиво прищуриваясь. — Однако и чужой её никто не назовёт. Как объяснить… она вроде бы сама по себе, живёт отдельно от всех, но народ почему-то чувствует родство с ней. Непростая личность, конечно, и многих пугает, да и характер у неё жёсткий, непростой. Но искренняя и людям помогает.

Тут он был прав. Бабка Агафья меньше всего походила на добренькую деревенскую бабушку с пирожками и кабачками. Она была сухая, как палка, выброшенная на берег своего Баренцева моря после сезона штормов. Ничего деревенского во внешности. Аристократический вид, седое каре, стриженное с хирургической точностью. Тёмно-карие глаза, которые смотрели сквозь тебя, как будто ты был прозрачен. И одна глубокая горизонтальная морщина на лбу — ни тени улыбки, ни намёка на тепло.

И при этом все её знали, побаивались и уважали.

Я тоже с ней общался и чувствовал в ней что-то вроде природного магического дара, некую внутреннюю силу.

Бабка Агафья была далека от магии в том смысле, в каком я её понимал. Агафья не верила в большинство экстрасенсов и ведьм. Считала их мошенниками и плутами, и в этом она была не так уж неправа. Она верила в медицину, которую дополняла народными средствами, травничеством и гипнозом. И лишь отчасти допускала, что существует биоэнергетика — как неизученная часть физики.

Свои мысли она держала при себе, как драгоценности в сейфе, и догадаться до того, что в её голове, можно только косвенно.

В последнее время вокруг неё регулярно вертелся Платон Аркадьевич, профессор-библиотекарь, которого я вытащил из развалин секты «Новая Эпоха Космоса».

Старый учёный на серьёзных щах подозревал, что Агафья — настоящая колдунья, а её знахарство только прикрытие, ширма.

Он ходил за ней неотступно, изобретая разнообразные предлоги, занося какие-то записи в потрёпанный блокнот. Порой мне казалось, будто он трудится над научным трактатом о ней, либо тщетно стремится постичь её загадку.

Только одно я знал наверняка — бабка Агафья была настоящим психологом. Без магических навыков она видела людей насквозь, давала советы или говорила неприятные вещи, но всегда попадала в цель.

При этом место, где жила Агафья, было ещё более странным, чем она сама.

Маяк.

Настоящий маяк, не стилизованный под что-то милое и декоративное, а натуральный советский маяк, построенный по типовому проекту. Небольшой, но настоящий. Маяк был штукой неестественной для Колдухинских полей.

Он стоял даже не на берегу озера Камколь — хотя озеро было видно сверху, если подняться на смотровую площадку. Просто высился посреди полей, белый и одинокий, как памятник сюрреализму.

По словам дяди Толи, маяк построил в глубоко советские годы какой-то местный чудик. Неизвестно, чем он руководствовался, но умер ещё в восьмидесятые, и после его смерти маяк стоял необитаемым, желающих жить в таком странном месте не нашлось.

А вот когда Агафья появилась здесь и увидела его, то купила, даже не заходя внутрь. Маяк был необычным, она тоже, так что глупым это никому не показалось.

Я постучал в дверь. Она открылась почти сразу, как будто Агафья ждала меня.

— Вадим, — сказала она. Ни «здравствуйте», ни «добрый день». — С чем пришёл?

— Квитанция за газ, — сказал я, протягивая конверт.

Она взяла его, не глядя, и кивнула в глубину своего дома-маяка:

— Заходи.

Я вошёл.

Маяк в качестве дома — странное сооружение. Несколько комнат вокруг сужающейся кверху башни. Узкая винтовая лестница вела к смотровой площадке. Внизу — небольшая гостиная, кухня и спальня. Всё было чисто и аккуратно, как в госпитале. Ощущение усиливало то, что внутри пахло не только травами, но и хлоркой.

Когда я вошёл в большую кухню, то обнаружил, что на диванчике, свернувшись калачиком, лежал парень, и это был, без сомнений, тот же человек, что встретился мне и Руслану в полях.

Парень был одет в лёгкий комбинезон, руки защищали грубые кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Его дыхание было глубоким и спокойным. Дома он вёл себя тихо и мирно, дремля подобно коту, греющемуся на солнышке. Лениво приоткрыл глаза, смазав взглядом, вновь задремал.

Однако Мегалит позволял мне видеть то, что скрыто. И я понимал, что этот парень — не обычный. Он не был двоедушником, это точно. Но и человеком в обычном смысле этого слова его тоже нельзя было назвать.

Внутри него было что-то… сломанное. Как будто его душа была закручена винтом и покрыта неестественной оболочкой или загрязнением.

Агафья стала рядом со мной, посмотрела на него и покачала головой.

— Родители привезли его на джипе, — сказала она. — Передали мне, сказали: «На Вас вся надежда». Вот так. Вот я и пытаюсь. К сожалению, он как закрытая шкатулка без замочной скважины. Не подступиться, не поговорить, не распутать.

Я молчал. Не знал, что сказать.

— А где они сами? — спросил я наконец. — Родители, я имею в виду.

— Приезжают каждые выходные, — ответила Агафья. — Привозят продукты, деньги оставляют. Мать иногда бывает чаще, одна. Плачет, молчит, уезжает.

Она замолчала, глядя на парня.

— Вот ведь странность, — продолжила она. — Я его травками отпаиваю. Зверобой, можжевельник, плакун-трава. Стандартный набор против проклятий и наговоров. Ему легче становится. Звериное из него уходит. Пытается говорить, телевизор смотрит, улыбается, даже книгу брал почитать.

— Но это проходит? — предположил я.

— Да. Через несколько часов неизменно возвращается в своё искажённое состояние. Опять прыгает как зверь, рычит и человеческую речь не понимает. Как будто кто-то невидимый тянет его назад.

Я посмотрел на парня.

— А может, его ещё кому-то показать? — осторожно предложил я.

Агафья усмехнулась.

— Кому? «Психиатры его лечили», — сказала она. — Базовый метод простой: галоперидол и смирительная рубашка. И это им ещё запретили делать лоботомию, а то бы они ему дырку в мозгу в черепной коробке просверлили, и всё. Ходил бы потом и улыбался. Идеальный пациент.

Она посмотрела на меня.

— Ты ведь осознаёшь, — мягко произнесла баба Агафья, глядя внимательно, — что, объявив его сумасшедшим, мы автоматически ставим на нём печать вечного изгоя, освобождая себя от ответственности. Легче простого принять диагноз, смирившись с неизбежностью. Но подозреваю, что случай сложнее, возможно, речь идёт о наваждении, вызванном проклятьем. А с этим-то и можно справиться. Наверное.

Я вздохнул. То, что подсказывал мне мегалит, совпадало с её ощущением. Парень стал жертвой чего-то, что выходило за рамки простой медицины.

— А помощи не хотите попросить в этой… биоэнергетике? — сказал я.

Агафья прищурилась:

— У кого же, не постесняюсь спросить? Знаешь где-то в регионе кого-то сильного или сведущего?

— Василиса, — сказал я, честно глядя Агафье в глаза. — Вы не знали, она же потомственная знахарка? Ей от бабушки передался дар, но она его игнорирует. Но когда у Светланы Изольдовны голова болит или спина, Василиса руками водит и лечит.

Бабка Агафья смотрела на меня с величайшим сомнением. Было видно, она не верит, что современных полицейских комплектуют экстрасенсорным даром.

— А давайте я её привезу? — я старался говорить спокойно, хотя понимал, что занимаюсь лютейшим лоббированием Василисы. — Прямо сейчас?

Она прищурилась. Маловероятно чтобы эта идея казалась ей здравой, и всё же люди часто позволяют себе плыть по течению.

— Вадим, давай так, — её голос был твёрдым, спокойным и уверенным. — Я в этом доме старшая. Если она не будет творить ерунду, то привози. Но если девка мне хамить станет, я её выгоню. Её и тебя следом. Я понятно объясняю?

— Понятно, — сказал я с облегчением.

Выйдя на крыльцо дома-маяка, я набрал номер Василисы. После пятого гудка она взяла трубку, хотя у меня успело зародиться подозрение, что дозвониться не удастся.

Прямо за дверью была бабка Агафья и беззастенчиво подслушивала. Тот факт, что кто-то неподалёку «греет уши» здорово влияет на разговор.

— Привет, это я, — негромко, но отчётливо сказал я. — Нужна помощь. Отпросись на полчаса, надо одного человека у Агафьи Петровны посмотреть.

Молчание. Василиса не знала, что меня подслушивают, и не могла понять, почему я так странно выражаюсь. И всё же она была человеком решительным.

— Понятно, — наконец сказала она. — Приезжай.

Я привёз Василису минут через двадцать. За это время в доме бабки Агафьи что-то поменялось. Воздух как будто стал гуще, словно насытился чужим страхом. Квадробер начал вести себя агрессивно. Он проснулся и бродил по комнате, движения были резкими, дёрганными, во всём его естестве сквозило нездоровое возбуждение и зарождающаяся агрессия.

Бабка Агафья хотя и впустила нас, однако, глядя на резко изменившееся поведение подопечного, отступила к порогу.

— Я передумала, — сказала она. — Он разозлился из-за чужаков. Уходите!

Но Василиса просто вошла, посмотрела на парня, на бабку, потом на меня. И щёлкнула пальцами.

Фирменная магия Василисы. Щелчок прозвучал резко, как раскат грома в тишине. Для меня до сих пор загадка, щелчок не действует на меня, потому что я сильный двоедушник или потому что Василиса меня жалеет?

Квадробер застыл на полушаге, рука поднята, рот открыт в рычании. Бабка Агафья замерла, глаза широко открыты. Время для них просто остановилось. Не для меня и Василисы.

— Так, — сказала Василиса, и в её голосе была деловая суровость хирурга перед операцией. — Давай по порядку.

Она подошла к парню, обошла вокруг, словно изучая экспонат музея мадам Тюссо. Склонила голову набок, и я увидел, как в её глазах вспыхнули яркие угловатые узоры.

— Ну, что сказать, Вадим, — произнесла она, — Он действительно под заклятьем. Только под каким-то кривым. Проклятье наложено, однако предназначалось оно вовсе не ему.

Я удивился.

— Это что ещё за проклятие Шрёдингера? Проклят, но не проклят? — я не удержался от иронии. — Поясни.

Василиса выпрямилась, обернулась ко мне. На её лице было такое выражение, что она сейчас объяснит что-то сложное не только для меня, но даже и для неё.

— Слушай, ну, проклятие — это смесь энергии и информационной составляющей. Такое бывает, когда прокляли, скажем, родителей, но проклятие перешло на ребёнка, перетекло, сработало рикошетом, — она говорила медленно, подбирая слова. — В любом случае он, во-первых, не двоедушник. Может быть, проклятие должно было превратить его в зверя, в волка там или козлёночка. Но этого не произошло. А во-вторых, он определённо жертва магии двоедушника, и это дело касается нас напрямую, — она сделала паузу. — Ну и, в-третьих, мы обязаны сообщить Инквизиции.

Я почувствовал, как внутри меня холодеет.

— Что, опять? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Чтобы что? Чтобы Денис нашёл двоедушника с магическими способностями и закатал в свой Азкабан, как камушек в асфальт?

Василиса показала пальцем на застывшего молодого человека:

— А ты считаешь, что за причинённые парню страдания, мы должны выдать гаду талоны на усиленное питание?

Я смотрел на квадробера. Его застывшее лицо было искажено душевной болью и звериной яростью.

— Но мы же не знаем, что произошло! — я говорил быстро, перечисляя варианты, при которых неизвестный двоедушник не будет таким уж злодеем. — Может быть, это самозащита? Может, результат случайного воздействия артефактов? Может, парень преступник и наказан поделом?

Василиса посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то невероятно глупое.

— А с чего это ты взялся решать, что его наказали, как ты выразился, «поделом»? — в её голосе была сталь. — Кто дал тебе право его судить? Ты что, судья?

— Ни в коем случае и уж точно я не судья, — возразил я. — Но инквизитор будет судить — это точно. Судить и наказывать. И кроме того, Денис не станет парнишке помогать. Он просто заберёт виновного, а на кликушу, который пострадал, ему плевать. В его функционал не входит помощь. Он правоохранительный, если не сказать, что карательный — орган, — я сделал паузу. — А мы заинтересованы в том, чтобы его расколдовать. Ну и, чтобы он перестал здесь по полям скакать, людей пугать. Людей и одного ни в чём не повинного барсука.

Василиса прыснула:

— Опять ты за своего дружка переживаешь?

— Конечно, переживаю. Представь, если прогулка Руслана в виде барсука обернётся встречей с кликушей? Оба — дикие и непредсказуемые существа. Начнёт он путь оборотня с драки, совсем не хотелось бы такого начала.