Петухи по утрам — это отдельная история.

Как сказал бы какой-нибудь классик: «Ах, этот голос утра!».

Это всё потому, что классику не надо вставать с утра пораньше, чтобы приготовить завтрак себе и ещё двум бытовым инвалидам. Но в чём-то классик прав, петухи голосят с утра весело, оптимистично, громко. Никакие стеклопакеты не спасают. Звонкий могучий зов, который разносится над сонным посёлком, пронизывая свежесть прохладного ветра. Гулко раскатывается вдали, потом ближе, громче — и вот уже наполняет собой всё пространство вокруг: дворики, сады, крыши домов, озеро…

Я наскоро позавтракал, оставил часть еды на столе, а часть раскидал по контейнерам, убрал в холодильник.

Именно холодильник, большой и солидный, был моим спутником этим утром, потому что мои сожители (сожитель звучит странно, если быть точнее, то мы с домовым и оборотнем сосуществуем, то бишь они — сосущественцы) бессовестно дрыхли в подвале, посапывая на все лады.

Хлебнув кофе, я отправился на работу.

Почтовое отделение Колдухина требовало ремонта, синяя краска облупилась, штукатурка в некоторых местах осыпалась, дверь слега просела.

— Доброе утро, Мария Антоновна, — сказал я, оказавшись внутри, после того, как повесил куртку на вешалку.

Баба Маша уже была на месте. Она всегда была на месте раньше меня, и я подозревал, что ей просто скучно дома, вот она и пребывает здесь почти всё время, среди посылок и писем. К тому же тут был стационарный телефон с тарифом «безлимит за счёт работодателя», который Мария Антоновна пользовала, чтобы поддерживать социальные связи с половиной посёлка.

Как-то раз в районном управлении почтовой службы баба Маше намекнули, чтобы она свои нерабочие разговоры вела при помощи своего личного телефона. На это Мария Антоновна намекнула, что им следует катиться ко всем чертям, что звонит она исключительно по рабочим вопросам. А уж если они лишат её возможности пользоваться изобретением Белла, то она уволится на следующий же день, и пусть они тогда сами на почте сидят. В общем, начальство решило телефон не трогать и вопрос этот больше не поднимать.

Мы начали сортировать привезённую накануне почту из райцентра.

Это был ритуал, древний, как сама служба связи. Письма, счета, газеты с новостями, большая часть из которых, была вымышленными. Например, о медицинских препаратах, способных рассасывать рубцы, восстанавливать утерянные глаза и омолаживать. В другой газете писали о раскопках поселения амазонок в районе Адлера. В третьей уверяли, что Цезарь родился в Капотне с точным адресом (теперь там теплоэлектростанция ТЭЦ-22), причём в отличие от отчего дома великого полководца, ТЭЦ реально существовал.

Мария Антоновна работала быстро, её пальцы порхали над конвертами, будто она читала их Брайлем, не глядя на адреса, а конверты мелькали, как карты в руках матёрого шулера.

— Мария Антоновна, — начал я, откладывая очередную пачку извещений из пенсионного фонда. — Вам известно, что в окрестностях Колдухина завёлся квадробер?

Её пальцы замерли. Она подняла на меня глаза — острые, тёмные, полные внезапного интереса. Словно я только что сообщил, что у главного героя её любимого телесериала в следующей серии появится утерянная телевизионная супруга с тремя детьми.

— Квадробер? — переспросила она медленно, смакуя слово, будто пробуя незнакомое вино. — А ну-ка, поподробнее?

— Вчера, когда я ехал в посёлок, — пояснил я, — встретил его в полях. Парень. Лет шестнадцать, может, восемнадцать. В красном спортивном костюме, утеплённом. Бежал на четвереньках. Как собака. Или волк. Только… само собой, не волк.

Мария Антоновна отложила письма и отстранилась от неразобранной кучи. Это был плохой знак — или хороший, в зависимости от контекста.

— Нет, — сказала она наконец, медленно и неохотно. — Признаться честно, я про такого впервые слышу. Это… новость.

Она произнесла слово «новость» так, будто говорила «сокровище».

Её глаза загорелись тем особенным огнём, который можно увидеть у двух категорий людей: у журналистов и сплетников, учуявших свежую сенсацию.

— Но если я её не слышала, — решительно сказала Мария Антоновна, — то обязательно узнаю. Никто от меня не спрячется. Шестнадцать-восемнадцать, говоришь?

— Да?

— Так что такое, этот твой квадра…как там его… коптер?

— Квадробер — это человек, который ходит на четырёх конечностях и ведёт себя как животное, причём, не будучи пьяным, а потому что воображает себя кошечкой или козой. Руслан сказал, что это явление массовое, но наш посёлок миновало… Вернее, раньше так было, получается, сейчас и нас тоже того… накрыло неумолимой модой.

— Мода — это хорошо. А как он выглядел, особые приметы? — прищурилась баба Маша.

— Молодой, худой. Двигался быстро.

— Костюм красный? А какой марки? «Адидас»? «Найк»?

— Мария Антоновна, я в марках не силён. Костюм как у лыжника, тёплый, удобный и, я бы сказал — дорогой.

Она кивнула, уже что-то прикидывая в уме. Я чувствовал, что в её голове щёлкают невидимые шестерёнки — картотека посёлка, все семьи, все дети, все странности. Мария Антоновна знала о Колдухине больше, чем Светлана Изольдовна.

— А где ты его видел?

— В полях, — я неопределённо махнул рукой. Говорить ей о том, что это было по ту сторону Малой Атаманки, не стал, это бы вызвало вопросы о том, что я сам там делал, а так мог утверждать, что это произошло, пока вёз почту из райцентра.

— А бежал в какую сторону? К посёлку или от посёлка? Один был или с кем-то? Собаки за ним не гнались? А время сколько тогда было, ранним утром или уже к вечеру? — вопросы сыпались из неё как из рога изобилия.

— Мария Антоновна, может…

— Ладно, ладно, — она махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху, но глаза её по-прежнему горели. — Знаешь, я тебе уже часть корреспонденции собрала на сегодня, так что поспеши, неси в народ новости и счета на оплату. Я сама остальное рассортирую. Мне тут… — она сделала широкий жест в сторону телефона, — … тут ещё дела надо делать. Организационные.

Я понял. Организационные дела Марии Антоновны означали одно: через час весь Колдухин будет знать про красный спортивный костюм и парня на четвереньках. Телефонная сеть бабушек, более эффективная, чем Интерпол, запустится, зажужжит, начнёт перемалывать информацию и выдавать результаты.

— Хорошо, — кивнул я, беря свою сумку с письмами. — Я пойду.

— Иди, иди, — отмахнулась она, уже тянясь к телефонной трубке. — И, если ещё раз увидишь — запоминай детали. Всё запоминай. А лучше сразу фотографируй. Совет тебе на будущее.

Я вышел из почты, и за моей спиной уже раздался короткий «дзынь» от поднятой трубки стационарного телефона на стойке и послышался её голос — бодрый, деловитый, полный предвкушения:

— Алло, Зойка? Это Маша. Слушай, у тебя соседский внук, мелкий, который Колькин, не в красном костюме часом ходит?

Мария Антоновна, страж почты и хранительница сплетен, начинала своё расследование.

Дверь закрылась. Несмотря на зимнее время года, холодно не было.

Информация — это тоже результат труда. В Cредние века Мария Антоновна могла бы руководить средних размеров разведывательной службой.

Я проверил сумку и первым мне на глаза попался очередной конверт для администрации. Это не удивительно, ведь эта организация постоянно кому-то писала и получала ответы, в рейтинге моих клиентов стояла на первом месте.

А раз уж так совпало, то следовало посетить Павла Семёновича.

Отдав Антонине конверт, я вопросительно кивнул в направлении кабинета главы администрации.

— У себя, — утвердительно ответила она.

Когда я вошёл в его кабинет, он стоял рядом с двухметровой искусственной ёлкой, стоя на табуретке, держа в одной руке пластиковый шарик размером с яйцо, а другой — удерживал равновесие, сжимая качающуюся ветку. Делал он это почему-то не лицом к ёлке, а боком, одновременно пытался не упасть, а в результате получилась пантомима в стиле французских мимов.

— Павел Семёнович? — спросил я.

Он вздрогнул всем телом и чуть не выпустил шарик.

— Пятьдесят шесть лет, как Семёнович! А, это ты, Вадим. Испугал. Чего стоишь? Иди, помогай.

Наверное, тут не стоило удивляться. Если есть выражение густонаселённый, значит, должно быть и «жидконаселённый» и наш посёлок был именно таким. В условиях ограниченных ресурсов глава администрации был склонен помогать всем, но также и нагружать общественно-полезным трудом тоже всех, кто под руку попадётся.

Вот я и попался.

Очень скоро я вешал пластиковые и стеклянные шарики на большую искусственную ёлку в его кабинете. Тогда как Павел Семёнович чутко руководил операцией со стороны, по-генеральски размахивая руками.

Спустя полчаса он переключился на гирлянды, вернее будет сказать, что это я ими занялся, а он опять командовал мной и контролировал процесс.

Причём перевалить на меня всю работу так, чтобы он только хмурил брови, у него получилось совершенно естественно. Я даже не испытывал сопротивления.

— Мне кажется, ёлка теперь более или менее прилично выглядит, — попытался проявить инициативу я.

— Более или менее, — повторил Павел Семёнович, пробуя на вкус слова. — Ладно, вешай тот шарик чуть ниже и на этом пока остановимся. Не будем спешить, надо на неё посмотреть, оценить. Кстати, ты, наверное, не по поводу ёлочки пришёл?

Общение с главой администрации или иным чиновником тоже своего рода ритуал.

Часть этого ритуала — рассадка на «правильных» местах ведения переговоров.

Прежде чем продолжить, Павел Семёнович усадил меня на стул для посетителей, а сам угнездился в своём потёртом командирском кресле.

— Рассказывай, как жизнь молодая? — предложил Павел Семёнович.

— Да… Вроде идёт.

— Мария Антоновна не обижает?

— Нет, даже наоборот.

— Это хорошо. А здоровье как? Не продуло на декабрьском ветру?

— Нет, всё отлично, — я даже подышал поглубже и покашлял при нём, как на приёме у врача, после чего Павел Семёнович одобрительно хмыкнул.

— Я тебе пятьдесят литров бензина выпишу, в качестве премии за твою работу по ДК. Без обид, но я Виктора назначил заведующим, ты у нас уже работаешь, на почте, чтобы не было противоречия, трогать тебя не будем, а так хоть какая-то компенсация.

— Хорошо, только у меня дизель, мне нужно дизтопливо.

— Да? Эээ…Тогда в следующем месяце, ладно?

— Нет проблем. Я чего пришёл-то…

— Да-да? Чем помочь, Вадим? Какие вопросы?

— Я по поводу общежития, — сказал я.

— Тебе же есть где жить? — не понял он.

— Я не для себя. Кирпичный завод весной планирует начать работать, а инвестор хочет рабочих поселить в райцентре и возить их автобусами. А мы с вами этого допустить не можем, нам нужно, чтобы население вернулось в посёлок. А не по окраинам каталось.

— Нам с вами… — протянул Павел Семёнович. — Слушай, Вадим. Я ценю, что тебе есть до всего дело… Но как вдруг оказалось, что ты радеешь за завод? Ну, то есть, мы все за него радеем, но ты как-то радетельнее других. Откуда информация про рабочих, инвестора? Рассказывай, как на исповеди.

— А чего тут рассказывать? Я Котлярова знаю, общаюсь.

— Все его знают, — не дал сбить себя с толку глава.

— Так это же я его когда-то с инвестором познакомил. Вот он и делится иногда. Вчера жаловался, я к Вам и пришёл.

— Знаешь инвестора? Это хорошо, — Павел Семёнович, конечно же, не знал, что я владелец завода в части земли и зданий, но информацию про инвестора не пропустил. — Так что тебе нужно, ты говоришь?

— Общежитие. Я же понимаю, что есть старая заводская общага, пусть она брошена и давно обветшала, но…

— Здесь, как в старом кино… — перебил меня Павел Семёнович. — Пулемёт я вам не дам. Узнаёшь, откуда цитата?

— Да, знаю. Но не совсем понимаю, что Вы имеете в виду?

— А то, что продать твоему инвестору или Котлярову эту заброшку я не в состоянии. Законодательство, знаешь ли… Мне надо под это дело тендер проводить, документацию делать, всё такое… Это само по себе на полгода дел. И потом, вдруг кто-то посторонний купит? Что тогда делать? Я сейчас даже не говорю про вопросы, которые мне зададут, начиная с «А зачем тебе, Паша, продавать казённое общежитие? А сколько ты за это взял себе на карман?». А я не хочу таких вопросов, Вадим. Я, может быть, в этом кресле сижу, а не тапочки шью под Воркутой, потому что избегаю ситуаций, когда такие вопросы задаются. Меньше заработал, зато крепче сплю.

— Ну… Я не думаю, что общежитие надо продавать.

— А что ты думаешь?

— Есть же государственно-частное партнёрство. Завод сделает ремонт, посадит коменданта, а вместо оплаты за съём комнат рабочими будет взаимозачёт суммы расходов на ремонт. То есть, общежитие останется в собственности посёлка, но там будут жить работники завода, пока своим имуществом не обрастут. Я, простите, сумбурно объясняю.

— Да, сумбурно. Но ничего, суть я ухватил.

Павел Семёнович замолчал, уставился в потолок и задумался, скрестив руки, как поселковый Будда.

У него сделалось выражение как у человека, который научился заранее видеть проблемы и красиво их решать.

— Нужна смета, — сказал он наконец.

— Не понял. Какая смета? — спросил я.

— Ну, как какая? Такая, которую главе района не стыдно показать и на экспертизу сдать без выявления в ней туфты и приписок. Оно же как… Я возьму смету и пойду к начальству, расскажу эту всю идею…

— Которую Вы выдадите за свою? — предположил я.

— Это политический манёвр. Так вот, он меня и спросит, во-первых, за чей счёт этот банкет…

— Помню-помню, в бюджете лишних «денег нет, но вы держитесь!».

— Молодец, начал понимать, как всё устроено. И во-вторых, о каких суммах идёт речь. А дальше уже более мелкие условия, которые мы утрясём. Без его согласия и проверки районными юристами я ничего не подпишу, само собой. Но идея твоя мне нравится. Наша. Наша идея.

— Идея наша, а эту смету «родить» надо мне?

— А как ты хотел? Конечно, — Павел Семенович встал, прошёлся к окну, посмотрел на посёлок, потом перевёл взгляд на пластиковую ёлочку. В его глазах читалось, что он, как глава администрации, хочет праздничную поселковую ёлку и за окном.

Больше того, ёлка за окном была, она нахально росла посреди пустыря, и я подозревал, что её никто не сажал, она выросла сама.

Сама выросла, но для украшения нужны были человеческие силы и, собственно, украшения.

А финансов на это у Павла Семёновича явно не было.

Я заметил, что в какой-то момент он начал смотреть не на посёлок, а на своё отражение в стекле. И в этом отражении возникла лёгкая грусть.

— В общем, я подумаю, где взять эту смету, — нарушил тишину я. — А посмотреть, изучить общежитие можно?

— Да, конечно, иди, смотри, Котлярова бери, осмечивайте работы, материалы. А потом пусть Котляров напишет мне письмо. Так мол и так, давайте задействуем общежитие. Инициатива должна исходить от него. Больше скажу, он должен прийти сюда сам, а не гонцов посылать вроде тебя.

— Он опасается, что Вы попросите спонсорскую помощь в бюджет посёлка, — сказал я.

Павел Семёнович развернулся, и в его глазах вспыхнула озорная искра, которая тут же сменилась недовольством, так что я понял — я лезу не в своё дело.

— Знаешь, Вадим, ты не учи меня мою работу делать, — отчеканил он с холодом в голосе. — Конечно, попрошу. Но не деньгами. Направлять деньги в бюджет и использовать оттуда крайне сложно. Попрошу услугой, чем-то полезным. Помочь там, тут… Ты так внезапно появился со своей инициативой, что я сразу не могу придумать, чего попросить. Не ёлку же у него просить?

Я подумал о посёлке. Для запуска радости в посёлке я намечал ДК и детскую площадку. Дети умеют радоваться просто так, потому что вдоволь побегали и поиграли. А сейчас те немногие дети, которые есть, бегают между домами, потому что им больше негде.

— А если детскую площадку? — предложил я. — Где бы Вы в посёлке построили детскую площадку?

Павел Семёнович усмехнулся:

— Тут, конечно, на пустыре между почтой и администрацией. Здесь ей самое место. Любишь, когда дети под окнами орут?

— Э-э-э-э-э-э. Не знаю.

— А я люблю, Вадим. До уровня культурного развития, когда ты радуешься тому, что дети орут как паровой гудок — надо дорасти. Я вот, например, жду внуков, я был бы рад даже чужим детским крикам, жаль, что у меня…

Он не закончил. Сбился с мысли или не хотел делиться. У каждого есть что-то личное, что он не спешит раскрывать.

Я решил нарушить тишину:

— А Вы ключи дадите, Павел Семёнович, от общежития или как было в ситуации с ДК, ломать?

— Вам, молодёжи, лишь бы ломать. Дам, конечно. Пойдём. Если бы всё было так просто, как с ключами. Вот, например, сады. Помнишь Юрия Власовича?

— Помню, — осторожно ответил я, потому что знал несколько больше, чем мой собеседник.

— Пропал, представляешь? Не знаю куда он мог деться. Всё ходил, ходил…

Глава администрации повёл меня в архив, нажал на какие-то кнопки на панели, снял его с сигнализации, завёл в тёмное помещение, где из какого-то стола извлёк коробок с надписью «СКБ».

— Что я говорил? — посмотрел на меня Павел Семёнович. — А! Да. Юрий. Пропал он. Я уже и с бывшим главой совхоза поговорил, он готов сады отдать, а теперь их некому сосватать. Некому, понимаешь? Куда ты руки тянешь за ключами? Пойдём, в журнале распишешься, что взял их, а то я потом забуду, и всё, с концами. Короче, беда у нас с садами, заниматься ими некому. Здесь же неважно, кто собственник, какая вывеска, название, важно, чтобы сады плодоносили, а людям была работа.

* * *

Я вышел из администрации, позвякивая связкой в кармане, и пошёл по улице. Солнце светило как-то нехотя, будто берегло силы для весны.

Я думал про сады. Сады — это же тоже скопление деревьев, то есть суррогат леса. Да? Или нет? Удовлетворит моего старого ворчливого приятеля Лешего сад в качестве аналога леса? Насколько это вообще адекватная идея? Леший — он же хозяин леса, корней, грибниц, волчьих троп. А сад — это слишком человечно. Слишком аккуратно. Слишком… договорное.

Сады — это что-то среднее между человеческим миром и лесом. Сад словно мост между дикостью леса и упорядоченностью человеческого мира. Это природа, подчинённая разуму, творческая смесь стихий и контроля. Лес же воплощает первозданный хаос, незримый союз крон и неба, где царит свобода и никто ни перед кем не отчитывается, никто ни у кого не спрашивает разрешения. А сад?

— Вадим!

Я обернулся.