Я стоял на крыльце Многофункционального центра, балансируя на грани терпения и скуки.

МФЦ — это что-то сравнительно новое в нашем мире. Сначала чиновников становилось всё больше и больше, как и правил, справок, документов, самой бюрократии. Потом их догадались собрать вместе и упорядочить так, чтобы гражданин, ходя бы от одного окошка к другому, не наматывал километры в этом лабиринте канцелярщины.

Люди заходили, выходили, кто-то звонил по телефону и о чём-то ругался.

Я посмотрел на часы. Девять сорок восемь.

Холодно. Ветер нёс одинокие крупные снежинки. Это был не тот честный мороз, который кусает за щёки и бодрит, а сырая промозглость, склонная забираться под куртку и высасывать тепло, как вампир.

В девять пятьдесят к парковке МФЦ подкатил чёрный «Гелентваген». В этом месте он смотрелся куда более органично, чем рядом с заброшенной ботанической станцией среди зимних полей.

Борис Сергеевич вышел из машины. Выражение лица его оставалось невозмутимым, лишь едва заметное напряжение мышц вокруг глаз выдавало внутреннее волнение.

Вокруг него мелким бесом суетился непонятно откуда взявшийся невысокий, юркий человечек с папкой — видимо, юрист. Он напоминал хорька, учуявшего добычу: быстрые движения, беспокойные глазки, и профессиональная улыбка, устойчивая, как рисунок несмываемой краской.

Борис Сергеевич широкими шагами подошёл ко мне. Он пытался излучать уверенность хозяина жизни, но было видно, что он волнуется. Юрист следовал за ним как спутник за планетой, по собственной траектории, но далеко не отходил.

— Ну и где эта… — он запнулся, подбирая слово, приличное, чтобы не звучало слишком оскорбительно или воинственно для самой нашей ситуации и обстановки, — гражданка, с которой у меня сделка?

Ветер швырнул нам в лица порцию снежинок.

— Здесь я, милок.

Голос прозвучал сбоку, словно она всё это время стояла третьей в нашей тесной компании и ждала момента, чтобы заговорить. Мы с Борисом Сергеевичем одновременно вздрогнули.

Ядвига находилась в метре от нас. Там, где как, мне казалось, секунду назад была только пустота.

Есть особый талант старых Ведьм и некоторых кошек — быть незаметными до тех пор, пока они сами не решат показаться на глаза, и только тогда становится понятно, что она была тут всё это время.

Ядвига была одета подчёркнуто официально: синее шерстяное пальто строгого покроя, элегантный шарф, изящные перчатки, роскошные чёрные сапоги и шляпка с лаконичной сумочкой в тон сапогам, завершали образ деловой женщины.

При этом ветер, трепавший меня, юриста и Бориса Сергеевича, по непонятным причинам почтительно обходит её стороной.

— Здравствуйте, Ядвига Дорофеевна, — придя в себя, на что потребовалось пара секунд, выдавил Борис Сергеевич. Он кашлянул, поправляя воротник, пытаясь вернуть себе статус уверенного человека. — Пойдёмте внутрь. Там нас ждут.

Он указал рукой на автоматические двери, которые немедленно разъехались перед нами с приветливым жужжанием.

Внутри МФЦ мерно гудели в режиме обогрева кондиционеры, пахло кофе из автомата, всевозможными духами и человеческим потом, где-то в углу раздражающе кашлял щуплый мужик.

Электронное табло мигало красными цифрами, организуя очередь. Юрист, который, вероятно, был тут «своим», взял инициативу в свои руки. Он потащил нас к дальнему окошку, где приветливо улыбнулся операционистке, которая, как гадалка карты таро, перебирала какие-то бланки.

— Вы все пришли? — спросила девушка, не глядя на него.

— Да, все на месте.

— Паспорта, нотариальные согласия, выписку… Договор составлен, подписан?

— Подпишем при Вас.

Юрист развернулся вокруг собственной оси и тут же попросил паспорта у участников сделки.

Я отошёл чуть в сторону, наблюдая и не мешая процессу.

Ведьма, которая, вероятнее всего, помнила времена, когда договоры скрепляли клятвой (хорошо, если не кровью на перекрёстке), теперь стояла перед окошком номер двадцать семь и подавала паспорт в обложке «гражданин мира».

Борис Сергеевич подписывал документы дорогой массивной ручкой, следуя указаниям юриста.

Ядвига щурилась. Ей не нравилась эта магия — магия печатей и подписей, колдовство бюрократии, сухое и безжизненное. Чужая ей стихия. Однако Ядвига проявляла терпение и играла по тем правилам, которые приняты сейчас, покорно отвечала на вопросы о семейном положении и не издавала ни одного лишнего звука.

Бюрократия — это долго. Но люди (а в данном случае также и не люди) спокойно и безропотно ждали, радуясь тому, что многочисленные заявления оформляются силами операциониста. Ну, а «работа» гражданина — только подписываться там, где нужно, и не мешать.

В какой-то момент возникла заминка, юрист побежал что-то копировать, Борис Сергеевич присел у окошка, а Ядвига шагнула ко мне. Не будучи участником сделки, я всё это время стоял в сторонке, как бедный родственник.

Она цапнула меня за пуговицу куртки как краб добычу.

— Милок, — проскрипела она. — Я тут своей магией покумекала, пока они бумажки марали. Вижу, что нет обмана. Твой этот мужичок договорённости выполняет и дело до конца доведёт. Это хорошо. Пусть даже из страха, для меня главное — результат.

Она полезла в свою сумку. Я ожидал увидеть в недрах что угодно: пузырёк из тёмного стекла, запечатанный воском, сушёную лапку жабы, узелок с кладбищенской землёй. Но там была только косметичка, зеркальце, кошелёк ручной работы, айфон последней модели и пластиковая бутылка объёмом 0,5 литра, у которой на этикетке была нарисована голубая гора, а ниже надпись красивым шрифтом: «Живая вода. Артезианская. Негазированная».

Бутылку она протянула мне.

— Спасибо, я не хочу пить, — пробормотал я, хотя своей магией и почувствовал, что это не просто водичка.

— Держи, — она сунула ёмкость мне в руки.

— Что это? — спросил я, чувствуя себя глупо.

— Что надо, — отрезала Ядвига. — Не смотри на этикетку, бутылку раньше времени не открывай. Я её заранее подготовила.

Она шагнула ко мне ближе, так близко, чтобы я услышал даже самый тихий её шёпот:

— Слушай сюда, Водяной. Ехай к пацанёнку, который кликушей стал. Как там его… Ярославу! Напои его этой водой. Пусть выпьет хотя бы половину. Всё, что не выпьет — смыть в помои, никому не пить! Бутылку смять и выбросить, повторно не использовать.

— А если разольёт? — спросил я, вертя в руках бутылку, которая выглядела как обычная из супермаркета, только весила, по ощущениям, вдвое больше.

— Если посеешь или прольёшь… — Ядвига усмехнулась, и в этой усмешке мелькнули не по возрасту крепкие белые зубы. — Я тебя поругаю, но мир не рухнет. Новую сделаю. Но ты лучше не теряй, мальцу-то всё одно, а родители его видишь, волнуются. Для них, может, каждый день задержки будет как месяц на каторге.

— Понял.

— Напоишь, и проклятье сойдёт, — продолжила она уже серьёзнее.

— А быстро сойдёт? — уточнил я, потому что с зельем снятия проклятий сталкивался впервые.

— Быстро только кошки родят, — фыркнула ведьма. — Проклятие тебе не временная татуировка из хны, милок. Главное, что всё будет хорошо, чисто, отмоет до бела. Ядвига слов на ветер не бросает.

Она похлопала меня по плечу.

— Всё, ехай, жеребец удалой. Нечего мебель изображать. Мы с Бориской уж как-нибудь сами.

Слово «ехай» повторно резануло слух, всё же так не говорят, правильнее будет «поезжай». Но я промолчал, не стал умничать и поправлять ведьму.

Во-первых, одна Навь знает, сколько Ядвиге лет. Может, она родилась тогда, когда русского языка в его нынешнем виде ещё не существовало, и писали только на бересте. А во-вторых, немного мудрости в том, чтобы поправлять старушек-ведьм, которые плюнуть могут в тебя и превратить в козлёночка или там, в жабу.

* * *

Маяк. Каждый раз, когда я видел этот дом, невольно улыбался. Колдухинский маяк абсолютно не соответствовал классическому представлению о таковых. Здесь, на башне, не было комнаты с прожектором, разрезающим тьму лучом надежды, не витал вокруг запах соли и йода, и никаких чаек, которые бы кружили над скалами.

Башня, стилизованная под маяк, была местом жительства Агафьи, стояла на краю посёлка среди огородов и полей и была видна сильно издалека. По дороге к ней я написал Василисе СМС, чтобы предупредить о своём скором приезде.

Дверь отворилась раньше, чем я успел постучать. Агафья явно караулила меня, махнула рукой, чтобы не разувался, и сразу же повела в дом.

В ярко освещённой кухне с белыми стенами собралось много народу. Кроме самой Агафьи тут была строгая и напряжённая, словно натянутая струна, Василиса. На диване расположилась Ольга Андреевна, мать Ярослава, молчаливая и сосредоточенная, не сводившая глаз с сына, который когда-то её узнавал и любил, а сейчас стал чужим, незнакомым существом.

Он мерил шагами (а шагал он на всех четырёх конечностях) пространство кухни, двигаясь неровно, угловато, неправильно с точки зрения анатомии. Его человеческие колени были полусогнутыми (потому что скелет человека, как ни крути, рассчитан на вертикальное хождение), а вытянутые во всю длину руки были защищены перчатками, чтобы не разбились от неестественной нагрузки. Сейчас он был зверем, запертым в геометрию человеческого тела.

Ярослав тихо зарычал, уткнувшись носом в щель двери, ведущей из кухни во двор. Звук был низким, вибрирующим, рождающимся не в горле, а где-то в недрах живота.

Стены раздражали его звериную сущность, которая хотела простора и просилась на улицу.

— Мы тебя ждём, — голос Василисы прозвучал тихо, но в напряжённой тишине был прекрасно слышен. — Не выпускаем его. Если он вырвется сейчас… Каждый его выход «побегать» — это риск. Какой-нибудь Осоедов… он ведь не станет разбираться. Увидит тень, услышит вой, увидит блеск глаз. Застрелит и фамилии не спросит.

— У Осоедова вроде бы нет оружия, — возразил я.

— Осоедов такой не один, а «вроде» это понятие ненадёжное. Ты привёз зелье?

Я поднял бутылку. Свет лампочки преломился в прозрачной жидкости, и на мгновение мне показалось, что вода внутри засветилась собственным, внутренним светом — холодным и равнодушным.

— Привёз, — сказал я, ставя бутылку на кухонный стол. — Ядвига велела напоить парня, остатки смыть, бутылку выбросить. Я могу подержать его. Скрутить, грубо говоря, а вы вольёте ему в… в рот. Он же наверняка не станет пить по доброй воле.

— Не надо, — покачала головой Агафья. — Вадим, тебе лишь бы силу применить. Всё вы мужчины чуть что, с кулаками. А живое существо нежное обращение любит.

Она протянула руку и мягко взяла бутылку, потом наклонилась и достала из-под лавки пластиковую миску. Обычную, красную, с надписью Rex на боку. Такую покупают для собак крупных пород, например, овчарок. Однако, и это я понял только сейчас, у Агафьи не было собаки: ни в доме, ни во дворе.

Хозяйка дома тщательно помыла миску в раковине, потом протёрла сухим полотенцем. Медленно и торжественно, словно совершала священнодействие, открутила крышку бутылки «Живая вода» и вылила содержимое в миску. Жидкость была абсолютно прозрачной, как горный хрусталь, и не давала запаха. Никакой волшебной россыпи искр или сияния.

— Пей, — сказала Агафья, ставя миску на пол перед Ярославом.

Ярослав на пару секунд замер, принюхался, потом начать пить.

Ольга Андреевна прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать всхлип. Видеть, как твой ребёнок лакает из собачьей миски на полу — это своего рода пытка.

Он пил жадно, шумно, разбрызгивая воду. И пил, конечно же, не как пёс — языком, а втягивая губами, но быстро, заодно впитывая магию, помещённую в H2O.

Когда миска опустела, он снова направился к двери, словно считая, что вода была платой за право выйти погулять.

Никто не пошевелился, чтобы его выпустить и он, разочарованно рыкнув, сделал ещё один круг по кухне, точно так, как делают собаки, выказывающие беспокойство.

Через минуту он полез на диван, свернулся калачиком и стал засыпать.

Его дыхание выровнялось. Звериное напряжение начало уходить из мышц Ярослава, оставляя лишь усталость.

Ольга Андреевна бесшумно подошла к нему и накрыла клетчатым пледом. Под этой шерстяной тканью он снова казался просто спящим подростком, уставшим после долгой игры.

Все взгляды обратились ко мне. В них был немой вопрос, тяжёлый, как надгробная плита. «И что теперь?».

Я пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

— А что? — спросил я, опираясь спиной о дверной косяк. — Ядвига сказала буквально: «Скоро только кошки рожают». В её устах это могло значить что угодно — от пяти минут до пары суток. Но она обещала, что всё будет чисто.

— Чисто? — повторила Василиса.

— Да. То есть, как мне кажется, это значит, что «хорошо», — добавил я, глядя на пустую бутылку на столе. — Если она не вкладывает в это выражение какой-то свой, особенный смысл.

Мы все замолчали, Агафья, исполняя инструкцию Ядвиги, вымыла миску, выбросила бутылку и даже тщательно вымыла руки с мылом.

Я наблюдал за ней и думал, что в такие моменты понимаешь: магия — это не фейерверки и не молнии из пальцев. Магия — это инструмент изменений мира, и он бывает очень капризным.

Ярослав спал на диване, и на лице его было расслабленное, умиротворённое выражение. Трудно сказать, каким он был подростком и каким вырастет человеком. Если, конечно, вообще сможет вернуться в человеческое состояние.

Дверь в дом распахнулась, впуская Бориса Сергеевича. Он привычно и без напоминаний разулся, после чего немедленно прошёл на кухню.

— Дорогая, — голос его прозвучал громко, нарушая царящую на кухне тишину. — Ну что?

Ольга Андреевна вздрогнула. Она не отрывала глаз от сына, будто боялась, что стоит ей моргнуть, и он снова завоет волком.

— Водичкой попоили… — прошептала она. — Но пока ничего не поменялось, Борь. Он уснул и теперь вот… лежит, спит.

Борис Сергеевич медленно повернул голову ко мне. Взгляд его был взглядом человека, который купил дорогой девайс, а тот отказался работать после первого же включения.

— Вадим, — начал он, и тон его был обманчиво мягок, как весенний лёд, приглашающий незадачливого туриста, стать утопленником. — Я не могу делать вид, что всё хорошо и я не расстроен. Это, знаешь ли, не так.

Он сделал шаг ко мне.

— У меня есть стойкое ощущение, — продолжил он, чеканя слова, — что я обманут. Сделка была? Была. Дом я отдал? Отдал. А моя оплата? Не надо только мне говорить, что договор с гражданкой Велесовой был дарением, мы просто не могли вписать туда «снятие проклятия». Это просто бумажка. Я думал, наши договорённости… Ярослав не стал нормальным. Он лежит тут, пускает слюни на обивку дивана, а вы сидите со скорбными мордами, вроде как «мы сделали всё, что могли». А меня, знаешь ли, не интересуют оправдания и благие намерения. Только результат и факты!

Я молчал. Что я мог ему сказать? Что магия — это не банкомат, где вводишь пин-код и получаешь пачку купюр? Что проклятие, упавшее на его сына, имеет инерцию товарного поезда?

— И вот во мне рождается злость, Вадим, — Борис Сергеевич подошёл вплотную. Я чувствовал запах его страха и гнева, спрятанный за парфюмом и сигаретным дымом. — Мне кажется, ты меня развёл, как лоха. Воспользовался уязвимостью. Ситуацией. Ты, наверное, думаешь, что самый умный, да? Почтальон, решала…

Он резко склонился надо мной и едва слышно прорычал мне в самое ухо:

— Будь готов, Вадим. Мы сейчас поедем на ботаническую станцию, где я дам тебе лопату, и ты будешь копать яму. Длиной в одного почтальона и глубиной два метра. Потому что никто не смеет лишать меня надежды.

Моё лицо невольно скривилось в скептической усмешке, а душу залило чувством совершенно незаслуженной обиды. Впрочем, я постарался вернуть своей физиономии нейтральное выражение.

— Никто не будет никакую яму копать, — решительно сказала Василиса из другого угла кухни.

Он не отреагировал и продолжил тщетно гипнотизировать меня суровым взглядом.

— Борис Сергеевич, — сказала она, глядя ему в спину. — Призываю Вас к терпению. Некоторые вещи требуют времени. Это как лечение, оно же не мгновенно происходит.

Борис Сергеевич резко развернулся, набирая воздух для злой отповеди, потому что сейчас на душе у него было много желчи. Настолько много, что хватило бы на всех, но в это время на кухню вошла Агафья.

Она не смотрела ни на кого из нас, и вместе с тем мне показалось, что она не только слышала всё, что было сказано, но и прекрасно себе представляла, что может последовать дальше.

Она бесшумно прошествовала через всю кухню и стала у плиты. Там, на конфорке, стоял чайник. Обычный, современный, хромированный чайник со свистком — подарок кого-то из благодарных клиентов. Несмотря на очевидную разницу дизайнов, этот кухонный предмет, как ни странно, не смотрелся чужеродно среди чугунков и глиняных горшков. Зеркальный бок чайника отражал силуэты всех присутствующих.

Агафья взяла чайник за ручку, сунула в раковину и, откинув крышку, стала наполнять водой из-под крана.

Но стоило ей начать переносить его, чтобы вернуть на плиту, как её пальцы внезапно разжались, и тяжеленный металлический чайник устремился вниз.

Мне показалось, её жесты были намеренными, продуманными и никакой случайности здесь не было. Это явно была не ошибка.

Грохот удара разорвал напряжённую тишину, эхом отразившись от стен, вода с возмущённым бульканьем вырвалась наружу. Не выдержав такого удара, на полу лопнула керамогранитная плитка.