Наконец, эта концепция не что иное, как новая отделка и приукрашивание определенных мнений, которые Церковь осудила в прежние века. Пелагиане учили, что все люди искуплены Христом, но не освобождены, потому что Бог якобы распределяет Свои дары в соответствии со способностью тех, кто приходит их получить. То же самое утверждал и пелагианин Фавст Регийский[303]: «Но ты скажешь: “Каким образом Бог искупил весь мир? Вот, мы видим, что люди живут в своих грехах: как мы можем считать искупленными тех, кого видим остающимися пленниками?” Здесь мы можем понять это через нижеследующее сравнение. Предположим, что некий посланник или священник, намереваясь заступиться за город, захваченный неприятелем, и выкупить захваченных в плен, уплатит очень щедрую цену, и освободит всех пленных из рук того, кто удерживает их по праву войны, тем самым избавляя их от законного рабства. Но если кого-то из пленных удержит привязанность к привычному или коварная лесть пленителя, и он откажется от безмездного дара, предпочтя остаться в плену, то разве умалится милость выкупившего пленников из-за презрения неблагодарного человека? Разве умаляется благая воля платящего выкуп из-за того, кто отвергает свободу? Конечно же, нет. Напротив, тот, кто возвращен из плена, будет признателен платящему выкуп, а оставшийся в плену заслуживает осуждения за проявленное им пренебрежение»[304].

Здесь мы видим древнее заблуждение в новой упаковке – как старое вино в новых мехах. Пелагиане пытались разрешить очевидное противоречие: если все искуплены, почему не все спасены? Их ответ – что искупление дается всем, но его действенность зависит от способности принимающего, словно лекарство, которое, хотя и дается всем больным, действует лишь на тех, кто способен его усвоить.

Так мы видим, что пелагиане измыслили искупление через Христа без освобождения – словно выкуп уже заплачен, но пленники остаются в темнице по своей воле. И чем отличаются от них те, кто публикует в своих памфлетах, что все и каждый со стороны Бога искуплены, но не спасены, потому что не хотят верить? Они представляют дело так, будто Христос открыл дверь темницы, но пленники предпочитают оставаться в оковах – как если бы действие искупления зависело не от силы Искупителя, а от воли искупаемых.

А теперь давайте послушаем опровержение этого мнения. Августин говорит: «Вы не утверждаете, что детей не следует крестить, но по изобилию вашей премудрости говорите дивные вещи: в таинстве Спасителя они крестятся, но не спасаются; искупаются, но не освобождаются; омываются, но не очищаются; подвергаются экзорцизмам и изгнанию злых духов, но не вырываются из власти диавола. Таковы ваши чудовищные утверждения; таковы немыслимые таинства нового вероучения, таковы парадоксы еретиков пелагиан, более удивительные, чем у философов стоиков… Однако, спрошу тебя, как можно понять это искупление, если не как избавление от зла, совершаемое Тем, Кто искупает Израиль от всех его беззаконий? Ведь когда звучит слово “искупление”, подразумевается и цена; а что это, если не драгоценная кровь непорочного Агнца – Иисуса Христа? Но зачем было пролито это искупительное средство? Зачем спрашивать об этом кого-то другого? Пусть Сам Искупитель ответит, пусть Сам Торговец скажет. “Это, – говорит Он, – кровь Моя, которая прольется за многих для отпущения грехов”. Пойдите еще дальше, пойдите еще дальше: как вы говорите: “В таинстве Спасителя они крестятся, но не спасаются; искупаются, но не освобождаются; омываются, но не очищаются; подвергаются экзорцизмам и изгнанию злых духов, но не вырываются из власти диавола”, – так же скажите: “За них проливается Кровь для отпущения грехов, но они не очищаются ни от одного греха”. Удивительны ваши слова, новы ваши слова, лживы ваши слова: удивительному мы изумляемся, нового остерегаемся, ложное изобличаем»[305].

В четвертой главе постановлений Валансского собора[306] говорится: «Об искуплении кровью Христа. Касательно этого учения возникло серьезное заблуждение, а именно: некоторые, как это показывают их писания, утверждают, что Его кровь была пролита даже за тех нечестивцев, которые от начала мира до страдания Господа умерли в своем нечестии и были осуждены на вечное проклятие. Но это противоречит словам пророка Осии: “Я буду твоей смертью, смерть! Я буду твоим жалом, ад!” (Ос. 13:14)[307]. Нам же следует прямо и верно держаться того и учить тому, что, согласно евангельской и апостольской истине, плата искупления была дана за тех, о ком Сам Господь сказал: “Как Моисей вознес змию в пустыне, так надлежит быть вознесенным Сыну Человеческому, чтобы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, чтобы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную” (Ин. 3:14–16). И апостол говорит: “Христос был однажды принесен в жертву, чтобы подъять грехи многих” (Евр. 9:28)»[308].

Проспер приписывает идею о всеобщности спасающей благодати пелагианству. Он говорит: «Их учение и исповедание таково: они говорят, что хотя всякий человек согрешил, когда согрешил Адам, и никто не спасается возрождением по своим делам, но это происходит по благодати Божией, однако всем людям без всякого исключения предложено умилостивление, состоящее в таинстве Крови Христовой, так что все, кто пожелают приступить к вере и к крещению, могут быть спасены. А кому предстоит уверовать и остаться в той вере, которой затем должна помогать благодать, – это Бог предузнал прежде устроения мира; Он предопределил в Свое Царство тех людей, в отношении которых предвидел, что они, будучи призваны даром, станут достойны избрания и с доброй кончиной отойдут из этой жизни. И потому Божественные установления побуждают всякого человека к вере и к деятельности, чтобы никто не отчаивался в приобретении вечной жизни, так как вознаграждение предуготовано добровольным посвящением себя Богу»[309].

Различие, признаю́сь, состоит в том, что пелагиане или полностью приписывают природе способность делать добро, или частично природе и частично благодати. А эта концепция приписывает все целиком благодати, что действительно весьма правильно. Однако, пытаясь установить всеобщую благодать, они не освобождаются от противоречий, а скорее еще больше запутываются.

Это напоминает человека, который пытается избежать одной ловушки, но попадает в другую. Признавая роль благодати, но делая ее всеобщей и зависящей от человеческого принятия, они создают новую форму пелагианства, где внешне все приписывается благодати, но по сути снова все зависит от человека. Это как если бы врач давал всем одно и то же лекарство, но его действие полностью зависело бы от того, захочет ли больной его принять, – в таком случае не лекарство исцеляет, а решение больного, что возвращает нас к той же проблеме самоспасения.

Ибо совершенно верно следующее положение Петра Вермилия[310]: «Когда они придают благодати всеобщий характер, они обращают ее в природу»[311].

Интересно, те, кто получили эту благодать, возрождены или нет? Если возрождены, то возрождены все люди без исключения. Если не возрождены, то все люди имеют способность веровать и обретать спасение, если пожелают, даже до того, как возродятся. Однако если эта способность имеется у человека до его обращения, то она мало чем будет отличаться от природы. И если благодать столь же всеохватна, как природа, то нет нужды молиться о благодати больше, чем о природе. Равно как не нужно больше молиться об обращении неверующих, поскольку в их руках через общую благодать заложена возможность обратиться, если они пожелают. Проспер также считает эту гипотезу пелагианской, о чем он пишет стихами:

Благодать, что Христову народу дана, пребывает

В границах своих. Вы же судили иначе:

Мол, всех без разбора зовет, никого не оставит погибнуть,

Жаждет спасенье нести всем, кто был и кто будет,

И мирожителей всех от греха и проклятья избавить.

А для сего, говорите, всяк волей своею людскою

И рассужденьем своим побужденный, пусть ум устремляет

К вышнему свету, что ни от кого не таится —

Всякому правды искателю верный помощник[312].

Теперь послушаем, как Проспер опровергает эти слова:

– Скажи, чем докажешь, что милость Христова

Из всех рожденных людей никого не минует всецело,

Что нет никого, кому царства с блаженством она не желает?

– Тем, что и ныне, всяк знает, реченья Христовы

Не проповеданы все еще в мире земном повсеместно.

И не могли они всюду проникнуть, едва прозвучавши[313].

И еще:

И посему, коль всех к искуплению Бог бы назначил,

То всесильем Своим совершил бы сие, пожелав лишь.

Но видим – не все спасены, и бессчетные толпы

В гибельном мраке живя, жизнь не познали.

Разве причиной сему стал состав их душевный?

Или различные вины, рожденные вольным желаньем?

Ужель воля Бога пред волею рабской склонилась,

Столько ослабнув, что покорилась простым человекам?[314]

И пелагианам, утверждающим, что мы по собственной воле можем следовать благодати Божией или сопротивляться ей, он отвечает так:

Бог всемогущий лишь благодатью одной человеков спасает,

Сила Его сама выбирает и время, и место для дела,

Хочет – и может, вершит, ни на нравы не глядя,

Ни на иные причины. Ничто ее ход не нарушит[315].

И еще:

Сам погляди: благодать Иисуса равным различное дарит.

Из двух близнецов равновидных

К спасенью ведет одного, в тьму ввергает второго.

Разве не были зачаты они в миг единый?

Разве не вместе они родились из утробы?[316]

Полупелагианин Фавст Регийский обвинял Кафолическую Церковь в том, что, по ее суждению, «Господь наш Иисус Христос воспринял человеческую плоть не ради спасения всех и умер не за всех вообще людей»[317]. Со своей стороны, Кафолическая Церковь в лице Проспера обвиняла пелагиан, что они утверждают, будто Бог «никого не отлучает от жизни, но без всякого различения “хочет, чтобы все люди спаслись и пришли к познанию истины” (1 Тим. 2:4)»[318].

И еще в том, что они учат так: «Господь Иисус Христос умер за весь человеческий род, и вовсе никто не исключен из искупления Его кровью, даже если человек проводит всю свою жизнь, нимало об этом не помышляя, так как ко всем людям относится таинство Божественного милосердия, однако многие не обновляются им, поскольку в отношении их предузнано, что они не захотят быть обновленными. Итак, насколько это относится к Богу, для всех уготована вечная жизнь, а насколько это относится к свободному решению человека, то вечную жизнь приобретают те, кто добровольно уверовали в Бога и получили помощь благодати за заслугу верования»[319].

И Иларий Марсельский[320] обвиняет их в том, что они поддерживают не то толкование слов апостола, которое предлагал Августин, а иное: «Что Бог хочет именно того, чтобы все люди спаслись, – не одни только те, которые принадлежат к числу святых, но вообще все люди, без какого-либо исключения»[321].

Я хотел бы также отметить, что пелагиане обвиняли Кафолическую Церковь в том, что «под именем предопределения» она вводит «некую необходимость судьбы»[322] и создает своего рода насильственное предустановление, – то же самое обвинение выдвигается и против нас. А подобное обвинение указывает на подобную причину.

Такое обвинение словно эхо, повторяющееся через века. Когда учение о предопределении проповедуется в его полноте, всегда находятся те, кто называет его «фатализмом» или «насилием над волей», как будто Бог принуждает людей против их желания. Но это непонимание самой сути предопределения, которое действует не через насилие, а через внутреннее обновление воли, как садовник не насилует растение, но создает условия для его естественного роста.

То, что одно и то же обвинение вновь возникает в наши дни, показывает, что мы верно следуем учению древней Церкви.

Наконец, эта концепция чрезвычайно хорошо согласуется с тем учением о предопределении, которое обычно поддерживается в школах и синагогах папистов, – более того, если говорить правду, оно, кажется, именно оттуда и заимствовано. Ведь если внимательно рассмотреть суть вопроса, чему еще учил Пигий[323]? Что еще отстаивал Катарин? И что еще в наши дни поддерживают эти толстые тучные монахи? Они заключают Божьи действия в вопросе предопределения в следующие рамки.

Сначала, говорят они, Бог предвидел, какими будут все люди и какие грехи они совершат, – как будто они существовали раньше Его определения. Затем Он уготовал Христа-Искупителя. После этого, за предвиденную заслугу Христа, Он пожелал даровать всем людям достаточную помощь благодати, которой они могли бы спастись через Христа; и Он желал этого настолько, насколько это зависело от Него, чтобы все люди спаслись, – это Его предшествующая воля, как они говорят. Наконец, Он милостиво предопределил тех, о ком видел, что они закончат свою жизнь в Божьей милости, и справедливо отверг других либо за первородный, либо за действительный грех, в котором, как Он предвидел, они закончат свою жизнь.

В этом учении мы видим ту же последовательность, что и в нынешней концепции, – словно кто-то переписал старое учение, лишь немного изменив термины. Обе концепции ставят предвидение Бога раньше Его определения, словно Бог сначала посмотрел, как поступят люди, а затем решил, кого избрать. Это как если бы художник сначала наблюдал, как краски сами ложатся на холст, а потом решал, какую картину он хочет нарисовать, – полное извращение порядка творческого акта.