Вспоминается мне раннее, свежее, тихое утро…

В прозрачный и тихий осенний день, когда над чёрной студёной водой Базыра позванивает, переливаясь, бирюзовый воздух, проснёшься, бывало, раньше других в доме и долго лежишь, обмерев от сладкого покоя и уютной зябкости. Слышно, как во дворе хлопают, словно нехотя, тяжелые от сырости и времени двери хлевов, стаек, взмыкивают раздобревшие за ночь холмогорские кормилицы, взлаивают нехотя ещё сонные собаки; соседка, похлопывая калошами, кутаясь в тёплую поддёвку, поднимается на крыльцо, половицы старчески вздыхают под её шагами — и от этого ещё уютнее, зябче укутаешься в старое стёганое одеяло, штопаное-перештопаное, местами от ветхости вывалившее на божий свет ватные внутренности, — но такое родное, пахнущее кипячёным густым молоком, которым поили в простудные дни, кошачьей шерстью, мамиными руками…

Невольно задремлешь, и сквозь туман сладкого полусна слышишь, как в соседней комнате встанет отец, собираясь на охоту, споткнётся в коридоре о звонкое пустое ведро, чертыхнётся шёпотом, бодро загремит-заплещет умывальником; смутно вплывёт в комнату запах его любимого хвойного мыла — и всё явственнее начнёт ворошить тишину дома его возня: вот он снимает с верёвки высохшие, коробом шуршащие байковые портянки, вот наливает в алюминиевую фляжку припасённый с вечера брусничный морс, и скулы невольно сведёт ощущением кислоты и сладости, и тоненькая струйка аромата потянется терпко в комнату. Вздохнёшь — и яснее услышишь, как прошуршит газета — отец завернёт с собой здоровенный ломоть чёрного хлеба с солью и сваренные с вечера картошки, уложит в рюкзак плоскую баночку консервов «Завтрак туриста» и вполголоса, словно заранее извиняясь, что потревожил, разбудит мать: «Раечка, ты мне часы поищи, куда-то с вечера задевал…» Потом встанет мама, негромко, кротко примется за поиски пропавших часов, тотчас обнаружит их на подоконнике под каким-нибудь мятым полотенцем, подаст отцу, уже одетому, по-охотницки экипированному, по-утреннему хмурому.

Встанешь, опустив босые ноги на вязаный пёстрый кружок у кровати, отбросишь сонное тепло старого одеяла и подойдёшь к окну, покрытому первой испариной. Сквозь живое серебро подрагивающих капель увидишь лиловое озябшее небо, жёлто-бурую громаду Горячей, всю знакомую глубину двора: почерневших сараев, мокрых, тёмно-охристых корявых поленниц, лениво зевающих собак…

«Как о воде протекшей будешь вспоминать…» Сколько лет минуло, протекло с того октябрьского студёного утра! Словно душистым дымом припоминания приходят и дышат осенней свежестью эти далёкие дни, где сквозят на бирюзовом просторном небе чёрные ветки старой черёмухи, светятся, словно золотой пылью припорошенные, страницы любимой книги, заложенной засушенной травинкой клевера, что сохранила в полуживом розово-пёстром цветке едва уловимый аромат прошлого.