– А я тоже однажды катался на роликах

          (был я совсем большой,

от большого ума и катался), но так пахли весной

          деревья, —

говорит мужичок под сорок, какой-то весь

          никакой:

– Я упал об асфальт с размаху. Ударился

          головой.

Теперь у меня – каждую ночь виденья.

– А зато у меня – когда в июле отключают

          горячую воду, —

говорит сосед, водитель «Газели», – а я

          возвращаюсь с завода грязней собаки,

я беру обмылок «Ромашки» и тру ледяные руки.

И тогда у меня на руках проступают – знаки.

– А ко мне, – пишет русская женщина

          из Лондона, сорока пяти лет, —

когда я лежала под капельницей на Каширке,

          в серьезной больнице,

ко мне приходил триединый бог: дух, сын и отец,

но у них почему-то были красивые

          мусульманские лица.

– А ко мне, – говорит последний, – когда мне

          было семь или шесть —

из-за снотворного (феназепама) ко мне

          приходили

мертвые и живые, а первым пришел белый

          полярный медведь,

феназепам мне давали родители, очень меня

          любили.

…А вот я – никаких не вижу видений, мне нечего

          вам рассказать,

всё, что есть у меня – грубые шаткие рифмы,

и хотя я только свидетель, а не отчим тебе

          и не мать,

но я беру тебя (к примеру, последнего) на руки

          и кормлю тебя крупной брусникой.

Потому что в конечном счете – в стихах должен

          быть стол и стул,

чашка и миска, и много всякой еды, чтобы люди

          попили-поели

и ушли от тебя навсегда, – продолжая слизывать

          с губ

изумленные крошки брусничного стихотворенья.