В некоем пространстве, заставленном пальмами и папоротниками, сидят Фудзи и Агора, страшно занятые — считают на старинных деревянных счётах и что-то пишут.

Борис Брусов лежит на кровати, застеленной белоснежным бельём, и стонет.

Борис Брусов (мечется на кровати). Лида! Лидуша!

Фудзи. Признаки жизни.

Агора. Пока не вижу.

Фудзи. Позвал жену.

Агора. Бредит.

Борис Брусов. Мама! Мамочка!

Агора. Выше забрал. Сейчас до главного дойдет.

Борис Брусов. О Господи! О Господи Боже мой!

Агора. Пора.

Фудзи подходит к Борису Брусову и сильно и грамотно даёт ему в лоб.

Тот стихает и пробуждается.

Фудзи. Брусов Борис Михайлович, тысяча девятьсот хм-хм-хм… года рождения?

Борис Брусов. А… да.

Фудзи. Поздравляю с прибытием.

Борис Брусов дико озирается.

Борис Брусов. Это… это — то?

Агора. Это то. То самое.

Борис Брусов. Что — вот и всё?

Фудзи. Вот и всё.

Борис Брусов. И… назад никак?

Агора. Голубчик, вас уже зарыли вчера.

Борис Брусов щупает свое тело.

Борис Брусов. Но вот же! Вот! Я живой! (Вскакивает.)

Фудзи. Не шали. (Даёт ему опять в лоб.)

Агора. Это временная имитация на период суда. Это всё казенное, после приговора снимаем.

Борис Брусов. Но я… я по-маленькому хочу.

Агора. А ты как думал, дяденька! Полная имитация. Иди, вон налево дверь.

Борис Брусов идет налево и возвращается, дрожа.

Борис Брусов. Унитаза нет… Дырка в полу… Всё зелёное…

Фудзи (дает Брусову чашку). На, попей, полегче будет.

Борис Брусов. А вы кто? Вы — демоны? Бесы воздушные?

Агора. Смотри-ка, образованный какой. В оперу ходил, книжки читал. Были б мы демоны, лежал бы ты сейчас на чистом белье среди зелени?

Фудзи. Мы — следователи.

Агора. Дознаватели.

Фудзи. Следователь Фудзи.

Агора. Дознаватель Агора.

Борис Брусов (после паузы). В чём меня обвиняют? Какое моё преступление?

Агора. Ну так навскидку, не мелочась… Ты, Брусов Борис Михайлович, принес несчастье, по нашим подсчётам… шести женщинам. Поэтому поступаешь в женское отделение прокуратуры высшей небесной канцелярии Его императорского величества Отца Вселенной.

Борис Брусов. А я не могу… увидеть самого… чтобы сам… Его величество чтоб само меня судило…

Фудзи. Это после нас.

Агора. На суде увидишь.

Борис Брусов (что-то вспоминая). …Яко благ! И человеколюбец…

Фудзи. Это потом.

Агора. Мы милосердием не занимаемся. В нас этой программы нет. Мы занимаемся только справедливостью.

Борис Брусов. Разве может быть такое в небесной канцелярии… одна справедливость… без милосердия…

Фудзи. Сначала одно, потом другое. А вместе как, интересно? Бить тебя и плакать над тобой?

Агора. Борис Михайлович, может, сами признаетесь быстренько, мы вас оформим как добровольно сознавшегося и приступившего к раскаянию, а? Давайте, начнём благословясь — я, алкоголик Брусов…

Борис Брусов. Я не алкоголик!!!

Фудзи. Ой-ё…

Агора. Так-так-так-так. Значит, вы не алкоголик.

Борис Брусов. Нет. Нет. Нет.

Агора. А как, по-вашему, быть алкоголиком — это плохо?

Борис Брусов. Чего ж хорошего.

Агора. А вы хороший, правда? Поэтому алкоголиком быть не можете?

Борис Брусов. Да! Я вижу, вы понимаете!

Фудзи. Такие люди. Правду никогда… Удивительно.

Агора. Скажите, а почему быть алкоголиком — это плохо?

Борис Брусов. Алкоголик зависит от алкоголя, пьёт каждый день. Алкоголик… ну, он вне себя. Без ума. А я разве пью каждый день? Я, что ли, по-вашему, без ума? Да я сейчас вам скажу таблицу умножения! Неправильные глаголы все! Арию герцога!

Агора (Фудзи). Может, послушаем арию герцога для разнообразия?

Фудзи. Не смешно. Ну что — маму вызываем?

Борис Брусов. Какую такую маму вызываем?

Фудзи. Твою мать!

Агора преображается и выходит в образе мамы Бориса Брусова.

Борис Брусов. Мама девять лет как в могиле…

Агора. Боря, я здесь. (Разворачивает узелок с бубликами.)

Происходящее начинает напоминать свидание в тюрьме.

Борис Брусов (вертя бублик). Мама, ты как?

Агора. Плохо, сынок. Я же всё вижу, как ты живешь…

Борис Брусов. Всё-всё?

Агора. Да. Матерям разрешается. Они видят. Видят и плачут… Если дитя трезвое, то ему ещё можно помочь, а если пьяное… только жизнь можно спасти, а душу никак. Не слышит душа! Я вижу, как ты Лидкины деньги воруешь, как пропиваешь… Что ты руку на неё поднял, и не раз — вижу. Что девочке Лидиной дурной пример подал на всю жизнь — тоже вижу. Талант свой загубил, голос пропил… На улице валялся — это я тебя спасла, чтобы нашли… Я когда умирала, тебя как раз из театра выгнали, так ты с тех пор больше двух недель подряд не работал никогда…

Борис Брусов. Я не знал, что ты видишь…

Агора. Разве не знал? Разве не видел мои глаза, не слышал, как плачу, как зову тебя? Никогда не чувствовал?

Борис Брусов. Слышал, мама. Видел твои глаза. Я думал — это воображение…

Агора. Что же вы всё пьёте, сынки! С горя пьёте, с радости пьёте, от скуки пьёте, а веселья без этого дела у вас и не бывает! И никто вам не указ, никто над вами не властен, никого вы знать не хотите — ни мать, ни жену… А может, сынки, пора нам перестать вас рожать, а? Чего ради пускать вас на белый свет — чтоб вы его изгадили?

Борис Брусов. Мама, хватит…

Агора. Ты на моей могиле когда был? Ты дядю Женю, который столько тебе помогал в жизни, когда навещал? Ты своей дочери, Маринке, за год хоть раз позвонил? Ты знаешь, что её мама, жена твоя бывшая, болеет, и у неё онкологию подозревают? А что твоя Лида насквозь больная из-за тебя, известно тебе?

Борис Брусов. Мама…

Агора. Твоя мама — бутылка. И жена твоя настоящая — бутылка. Вот там твоя радость и твоё счастье.

Борис Брусов (мычит).

Агора выходит из образа мамы.

Фудзи. Гражданин, свидание окончено.

Агора. Ну? Будем сознаваться или ваньку валять будем?

Фудзи. Где ты этих словечек набираешься. Ваньку валять, гы-ы…

Агора. Я тебя сколько учила — расширяй словарный запас. Проще налаживать контакт с аборигенами.

Фудзи. Да ну их…

Борис Брусов. Где мама? Где? Я хочу сказать! Объяснить…

Агора. Мама ваша, гражданин, вообще в другом ведомстве. Мы можем только по ретрансляции на пять минут предоставить изображение…

Борис Брусов. Что-то вы, тётки, мне уже надоели. И не мама это моя была. Мама бы поцеловала сначала, пожалела, успокоила. Спросила что-нибудь! Или молчала бы… Это не мама. Вы бесы, точно.

Агора. Какие ж мы бесы, если тебя за пьянку судим? Бесам наоборот, нужно чтоб ты до них допился, чтоб только их слышал, чтоб тебе потом нож подсунуть или топор… Или петлю…

Фудзи. Чтоб домашних на капусту порубал. Или сам. Им тогда прибыль…

Борис Брусов. Гадости какие… Господи, ну зачем это… к чему это всё?

Фудзи. Чего ему говорить? Он сколько вынесет?

Агора. Общего устройства, Борис, никто не знает. Только в своих пределах. Скажем так: чтоб вырастить овощи, ты зарываешь семена в землю, так?

Борис Брусов. Ну… мог бы кидать, если бы сеял. Я певец, вообще-то! Я сею семена красоты…

Агора. Певец ты был хренов, притом двадцать лет назад. Повторяю: чтоб росло, зарываешь семена в землю? Так. А чтоб вырастить душу, то же самое нужно. Только земля тут — ваша плоть живая. Вот то, что в тебе, в твоем говне растёт — оно самое главное. Это зерно царства небесного. Поэтому такой спрос на душу, и столько врагов у неё…

Борис Брусов. А, я понял! Так чтоб выросло зерно, его ж надо поливать? Правильно? А я что делаю? Я как раз душу свою и поливаю! И она растет! Я всё смываю к чёрту, что не душа. Почему как примешь на грудь, такое облегчение? Потому что допиваешься до чистой души, и она подвигов требует, радости, полёта, песни! Вы послушайте, о чём трезвые люди говорят и о чём пьяные. Трезвые — про земную лабуду, про бабки там, про жрачку, про тачку… А пьяные? Они про самое главное! Кого любят, о чём мечтают, где правда… Правда где!

Фудзи. Слышь, он душу поливает… Садовод!

Агора. Ну ты инвалид по уму, точно. Ты вот морковку посади и спиртиком её поливай с месяцок — и посмотри, что вырастет. Ты душу алкоголем обнажаешь, что правда, то правда. И дрожит она голая и беззащитная перед всякой бедой и перед любым врагом. Не растёт, а съёживается! Твоя душа росла до твоих шестнадцати лет, да так и осталась — глупый подросток. Трус, нахал и враль. Ты с виду мужчина, а ты никакой не мужчина, ты шестнадцатилетний подросток. Поэтому ты и семьи прочной завести не можешь, какая семья у подростка? И работать не можешь, а всё сачкуешь.

Борис Брусов. Значит, я сам во всем виноват.

Фудзи. Дошло наконец.

Борис Брусов. А смягчающие моменты?

Агора. Например?

Борис Брусов. Я русский.

Агора. Ну так мы тебя к твоим и отправим. Потом, по завершении дела.

Фудзи. К русским и пойдешь.

Борис Брусов. Я не в том смысле сказал! Я в смысле оправдания.

Агора. А в чём оправдание-то, Борис?

Борис Брусов. Ну… в связи с тяжёлыми историческими обстоятельствами… У нас не пить — с ума сойдёшь… Совсем ничего не понять в этой жизни. Приходят какие-то лица и командуют — вот, с такого-то числа у вас новая жизнь. И ты как кролик какой-то, ей-богу! А чего вдруг? Все люди рождаются равными и свободными! Почему это они нами всю дорогу распоряжаются? И такие морды самоуверенные. То не надо собственности вообще ни капли и ходи в драных штанах, то давай всю страну кусками в карман, кому сколько залезет… Я советский пионер! Я могу воровать только в тишине, в темноте, чтоб мне было стыдно и дедушка Ленин ничего не видел!

Агора. Не пить — с ума сойдешь… А пить — что, не сойдешь? Было б с чего сходить вообще… А вы пробовали? Не пить — пробовали? Нет, не принимается, гражданин. В связи с отсутствием легких исторических обстоятельств на данной планете в целом. Замечу также, что для своих четырёх жен именно вы, гражданин Брусов, явились исключительно тяжелым историческим обстоятельством.

Борис Брусов. Да что вы заладили — жёны, жёны.

Агора. Так ты ж, чудак, по женским жалобам под суд попал.

Борис Брусов. Бабы нажаловались, да? А это в жизни мужчины вообще не главное.

Фудзи. Это вы думаете, не главное. А это главное. Женщины, дети, животные. Как ты к ним. Так тут и к тебе. Ты лучше не спорь, хуже будет.

Борис Брусов. А если я добровольно сознаюсь и раскаюсь, тогда что?

Агора. А тогда будет тебе испытание. Перед окончательным судом. Ты вернёшься домой, и мы тебя проверим — раскаялся ты или нет.

Борис Брусов. Как я вернусь, если меня похоронили?!

Фудзи. Шутка.

Борис Брусов. Так я живой?!

Агора. Условно. До первой рюмки.

Фудзи. Выпьешь — и привет.

Агора. Конец игры.

Борис Брусов. Это вы меня, значит, подшиваете, только без ампул… Кодируете, суки… Где моя одежда?

Фудзи. На.

Брусов лихорадочно одевается.

Агора. А то оставайся… Что там дома хорошего? Без рюмки-то — разве это жизнь? А мы тебя быстренько оформим, содействие следствию напишем… Дадут тебе на суде от силы лет пятьдесят в аду для русских…

Борис Брусов. А там пить можно?

Фудзи. Что там пить, подумай головой…

Агора. Ад для русских, понимаешь? Ездить разрешено со скоростью десять кэмэ в час, ни алкоголя, ни табака. Начальники из немцев, из японцев… Утром и днём работа, вечером учёба. Без выходных. Без праздников. Да, половых актов нет… Русских женщин тоже нет…

Фудзи. Есть.

Агора. Не путай мне карты!

Борис Брусов. Нет уж, я домой, я домой… Я раскаялся. Я хочу на испытание!

Фудзи. Будет тебе испытание. (Дает Брусову лёгкого щелчка, тот падает без чувств.)

Агора. Ну, давай, заказывай транспорт по месту жительства. Твои прогнозы? На сколько его хватит?

Фудзи. Да я ничего в них не разбираюсь. Третий срок на этой собачьей должности мотаю, а без понятия. Слушай, а мы проскочим обратно по коридору с этим бугаем? В координаты впишемся?

Агора. По пространству, думаю — да. А по времени — ну, попадёт на полгодика вперёд. Главное, мы по жалобе отработали? Отработали.

Фудзи. Что толку-то одного, когда их мильёны.

Агора. Какие мильёны? По нашему району всего третья жалоба письменная за месяц.

Фудзи. Они не знают, что надо писать! Они в воздух стонут!

Агора. Мы по воздуху не работаем. Запомни, дубина: что по форме не оформлено, то формально не оформляется!

Дивертисмент третий

«Песня о порядке»

Исполняют Фудзи и Агора.