В тот год, когда мы жили на земле

(и никогда об этом не жалели),

на чёрной, круглой, выспренной — в апреле

ты почему-то думал обо мне.

Как раз мать-мачеха так дымно зацвела,

и в длинных сумерках я вышел из машины

(она была чужая, но была!)…

…И в этот год, и в этот синий час —

(как водится со мной: в последний раз)

мне снова захотелось быть — любимым.

Но я растёр на пыльные ладони

весь это первый, мокрый, лживый цвет:

того, что надо мне, — того на свете нет,

но я хочу, чтоб ты меня — запомнил…

— Ведь это я, я десять раз на дню,

катавший пальцами, как мякиш или глину,

одну большую мысль, что я тебя люблю,

(хоть эта мысль мне — невыносима),

стою сейчас — в куриной слепоте

(я, понимавший всё так медленно, но ясно)

в протёртых джинсах,

не в своём уме.

…в тот год, когда мы жили на земле —

на этой подлой, подлой, но — прекрасной.