Ладно, мои маленькие любители интернета.

Я тут недавно говорил в одном интервью, что никогда (никогда) не встретил бы столько отличных людей, если бы не интернет.

Только подумайте, сколько мы узнали новых людей, с которыми круто дружить, пусть и виртуально, когда раньше наш круг ограничивался только 10–25 людьми.

Которых можно было вынести.

Просто бы жизни не хватило бы. И пространства.

А теперь — хватает.

Спасибо вам.

* * *

У меня самая послушная в мире собачка.

Но и самая — упрямая.

Доктор Джекил и мистер Хайд раздирают её изнутри.

Я её зову закапывать в глазки.

Она отрывается от сушёного уха, которое грызла, отбегает от него, возвращается к нему, пытается прихватить его с собой, как эмигрант свой философский чемодан, потом бросает, доходит до середины комнаты и останавливается.

— Может, пронесёт? — спрашивает её внутренний Хайд.

— Не пронесёт! — отвечает внешний доктор Джекил и открывает флакон с пипеткой.

* * *

Везёт мне на сумасшедших.

Иду по Старой Басманной, впереди, метрах в ста, какой-то парень с торбой. Который стучит металлической палочкой по каждому столбу. Извлекает музыку.

Причём каждый столб звучит по-разному.

А я решил играть во внимательную лису, которая крадётся в лесу за каким-то стучащим по деревьям лешим.

Парень с музыкальной палкой периодически оборачивается на меня и, наверное, думает: «Везёт мне на сумасшедших!»

* * *

Выскакиваю в магазин в торце дома (за профитролями! — а чё делать? диета!), там на кассе, кроме кассирши, стоит какая-то безумица. Уже что-то кричала мне, надысь, вослед.

— О! Я вас знаю! — говорит. — Вас часто по телевизору показывают!

(По какому телевизору? У Малышевой? «Худей без забот»?)

Я кисло улыбаюсь, прижимаю профитроли к груди, заплатил, бегу вон. Наступил ногой в лужу. Весь промок.

— И ещё виолончелиста какого-то! — кричит она мне вслед.

Вот теперь мучаюсь.

Какого виолончелиста?

* * *

Шёл из кухни, подхватил Чуню из полёжки, поднял её, поцеловал рядом с ухом.

Говорю:

— Когда-нибудь я тебя вылечу.

А она в ответ:

— Когда-нибудь я спляшу на Вашей могиле!

Хорошая собачка! Ничего не скажешь.

* * *

Проснулся первый раз в пять утра от того, что за окном море и из него шумно вынырнул синий кит. Это проехала машина по огромной луже.

Потом уже китом стал я.

* * *

Стоя в аптеке за очередным «Систейном» для своей собаки, я чуть не чокнулся.

Вы не можете себе представить, какие люди медленные.

Я ночью потоп на кухне убрал быстрее, чем парень передо мной купил свои таблетки от прыщей.

Есть ощущение, что все люди думают, что у них в запасе вечность. А они сами — древние черепахи.

* * *

Это не жизнь, это цепь унижений какая-то!

Только хотел написать исследование на придирчиво интеллектуальную тему (ну, там, про первые абзацы в «Капитанской дочке» или хотя бы одно завалящее письмо Берии), даже подготовился (посмотрел научно-познавательный фильм про медведей гризли), как на свою беду вывел Чуню на вечерний попис.

Ну, вы уже догадались!

Только мы потрюхали с ней по лестнице, с шестого этажа вниз поехал лифт.

Я соседей не люблю (как и всех людей, впрочем), но даже я не знал, что меня ждёт внизу.

Только мы добежали до выхода, как открылись заветные лифтовые двери и за нами следом ринулся парень-сосед с огромным псом.

То есть ринулся пёс.

Сосед пытался его сдержать.

Куда там!

Рык, визг, крик.

— Ой, держи свою собаку! Чёртовый мальчик! — почему-то переходя на «ты» завизжал я. (Визг, как вы уже поняли, был именно мой! Потому что Чуня и пёс кричали и рычали как полоумные.)

Чуня бросается, пытается в морду псу вцепиться.

Пёс оскалился, зубами в пространстве лязгает, того гляди, поводок-то и лопнет.

Порвут, я думал, мою шавку!

Но парень-сосед уцепился за батарею. За что ему отдельное спасибо!

И ещё долго-долго из подъезда не выходил. Видно, отдышаться не мог.

А мы, напротив, никак не могли облегчиться. Такая вот пушкинистика!

Вернулись мы после всего этого потрясённые.

Слушая завывания непобеждённого пса на празднично украшенной пушистом снегом улице.

— Он не джентльмен, — сказала Чуня.

И долго не могла успокоиться.

И я с ней совершенно согласен.

Если бы Пушкин жил в наши дни, он бы тоже ничего, кроме первого абзаца к «Капитанской дочке», не написал!

* * *

Слушаем с Чуней палеонтолога Александра Маркова. Лекцию.

Он говорит: «У животных в той или иной форме обнаружены многие — чуть ли не все — аспекты мышления и поведения, которые традиционно считались „чисто человеческими“. Непреодолимой пропасти между человеком и другими животными в сфере психологии нет».

Я волнуюсь.

— Так что ж это значит, Чунечка? Что ты, как я? Как человек?!

— Нет, — отвечает Чуня. — Я просто животное. А Вы царь. Вы царь, а я раб. Я червь, а Вы Бог.

— Это Пушкин написал? — не опознаю цитату я.

— Нет, Державин, — исправляет меня Чуня.

И льстиво виляет хвостиком.

* * *

Посмотрели с Чуней научно-познавательный фильм про жизнь древних людей и взаимообмен зерном и животными между деревнями. За дикого поросёнка — миска зерна, которое можно потом посадить, вырастить и собрать новый урожай.

— А за тебя, Чуня, сколько бы дали зерна, как ты думаешь? — спрашиваю я.

— Мешка три, я полагаю! — отвечает Чуня.

Очень скромная собачка.

* * *

Чуня, как известно, поумней вас всех будет, поэтому интересуется не только Большим Взрывом, теорией струн, историей Земли, эволюцией, а также расселением первых людей по всему земному шару (ну вы-то, разумеется, думаете, что они были созданы из глины, и вышли не из Африки, так что тут даже Чуня вам не поможет), но она ещё и очень корыстна.

Днём пришёл управдом.

— Покажи, пожалуйста, следы на потолке, где тебя залили соседи.

— Вот, — говорю. — Вот ещё. И вот.

— Они за это дорого заплатят, — сказал управдом, непоколебимый, как Стивен Сигал.

— А ещё они съели мою крупу! — подала голос Чуня из комнаты.

С этой собачкой не пропадёшь.

* * *

Чуня, как вам всем хорошо известно, ебанутая.

Но этого я не ожидал даже от неё.

Она стоит на порожке балкона, лает, поворачивается ко мне и всем своим видом требует его открыть. Ей, видите ли, хочется полаять в тринадцатиградусную морозную белизну.

То, что у меня старые рассохшиеся двери балкона, которые забиты паклей и заклеены портянками (которые, впрочем, не сильно спасают квартиру от холода), её не смущает.

По-видимому, она считает, что там лето.

* * *

Чуня продолжает меня удивлять. Скоро она получит Нобелевскую премию по палеонтологии и ан тропологии!

Насмотрелись мы научно-образовательных фильмов, сидим, придавленные новым знанием, говорю ей:

— Чуня! Объясни мне, что такое фишеровское убегание?

Чуня выскакивает со своего места, визжит, выбегает из комнаты и прячется под трубу в туалете.

— Молодец! — говорю я. — А теперь покажи мне, что такое естественный отбор?

Чуня подходит к миске, начинает там копаться, разбрасывая всё вокруг себя:

— Это я буду! Это я не буду! Этого я не хочу! Этого я хочу! Это естественно! Это неестественно! А это вообще какой-то пирог с говном! Съемка я, пожалуй, его!

— Умница! — радуюсь я. — А теперь покажи мне, как размножается Юрий Владимирович?

— Кто? — спрашивает Чуня.

— Ой, прости! — говорю я. — Ты права! Забыл. Покажи мне, как размножается Юстиниан Вольдемарович Носопыркин.

Чуня начинает нервно кружиться по комнате на задних лапках, всплёскивая периодически передними: «Ой, уже поздно! Ой, страшно! Ой, я не в настроении! Ой, я не люблю таких шуток! Ой, мне не смешно! Ой, мне грустно! Мне щекотно! У меня голова болит! Меня Татьяна Никитична зафрендила! Можно я пойду? Я уважаемый член общества!»

— Браво, Чуня! — восклицаю я, суча тоненькими ножками от перенесённого эстетического удовольствия.

— А теперь покажи мне, — утирая стариковские слёзы счастья, говорю я, — как ты понимаешь термин, обозначающий резкое сокращение генофонда популяции, принятый в научной среде как «эффект бутылочного горлышка»?

— Сейчас! — радостно говорит Чуня, бежит на кухню, виляя хвостиком, роется там в помойке, гремит банками и шуршит пакетами.

Наступает тишина.

Потом Чуня возвращается, понурая, и говорит:

— Это невозможно! Вы же уже четвёртый день не пьёте!

В общем, не получим мы никакую Нобелевскую премию.

* * *

Посмотрели с Чуней, не вставая, фильм про чёрные дыры.

— Это многое в моей жизни объясняет, — важно заметила Чуня.

— Что же, Чунечка, это объясняет в твоей жизни? — спросил я.

— Что надо, то и объясняет! — раздражённо ответила она.

Теперь не разговариваем.

* * *

Забыл рассказать. Когда шёл уже последние два километра, видел, как на проезжей части, рядом с трамвайными путями, прямо на коленях сидел человек и что-то сосредоточено искал в грязи и снегу.

То ли он выронил деньги, то ли так самовыражался, но подошедший трамвай не мог ехать дальше. Из кабины вышла вожатая и подошла к роющемуся в слякоти.

Даже боюсь предположить их разговор.

Приятно осознавать, что с ума сошёл весь мир, а не только вы и я.

* * *

Смотрим с Чуней научно-познавательный фильм про пространственно-временной континуум.

Выясняется, что будущее и прошлое так же реально, как настоящее.

Все они существуют.

— Давай представим, что я тебя уже покормил, Чуня? — говорю я.

— А давайте представим, что Вас вылечили, — отвечает Чуня.

Очень грубая собачка.

* * *

Была такая сказка у братьев Гримм.

Жила-была одна девочка. Пошла девочка в лес за ягодами и встретила там старушку.

— Здравствуй, девочка, — сказала ей старушка. — Дай мне ягод, пожалуйста.

— На, бабушка, — говорит девочка.

Поела старушка ягод и сказала:

— Ты мне ягод дала, а я тебе тоже что-то подарю. Вот тебе горшочек. Стоит тебе только сказать: «Раз, два, три, горшочек, вари!», и он начнёт варить вкусную, сладкую кашу. А скажешь ему: «Раз, два, три, больше не вари!», и он перестанет варить.

Ну, дальше вы знаете.

Моя жизнь — это сбесившийся горшочек.

Кажется, я всё время только и делаю, что варю и варю эту чёртову кашу для Чуни.

А Чуня бегает вокруг и голосит:

— Вари, горшочек, вари!

Если я бы встретил сейчас ту старушку, которая мне подсунула адский горшок вместе с Чуней — добром бы это не кончилось. Для старушки. Ягод бы от меня она точно не дождалась.

Это я к чему?

А вот к чему.

Опять сварил очередную лохань гречки для Чуни.

Теперь Чуня лежит и сторожит её.

Не дай бог лохань убежит!

* * *

Я, как вы знаете, людей не люблю, но почему-то им всё время помогаю. Иду по этой слякоти и наледи. Вдруг передо мной падает толстая пожилая тётка. Я сразу подбегаю, начинаю ей помогать. Она плаксиво:

— Да что ж это такое! Тротуар не убирают.

Я сразу таким же плаксивым голосом:

— Да безобразие!

(Удивительно, как в природе работает мимикрия!)

Иду дальше. Сам поскользнулся, упал. Лежу. Та же тётка идёт мимо, не узнавая говорит негодующе: «Ишь, напился с утра!»

А я не пью!

Вот она, благодарность!

* * *

Продолжаю полевые исследования.

Иду второй километр. Парень на переходе спрашивает:

— Извините, зажигалка нет у вас?

Отвечаю:

— Зажигалка нет. Но зато песен есть у меня.

Механизм такого словесного кавардака понятен. Парню кажется, что вопрос «Зажигалка есть?» звучит грубо.

Поэтому переделывает на куртуазный.

Пойду дальше, буду держать вас в курсе.

Я уже несколько раз рассказывал, что меня преследуют музыканты под окнами. Так, в Париже это был трубач, идущий по улице Анри Барбюса, в Вене — аккордеонист, когда-то в летней Москве — скрипач, проходивший мимо.

Сейчас это было балалайка и свистулька.

Прямо на газоне под окнами. Причём за заборчиком.

Что они (две взрослые прилично одетые женщины и два ребёнка со школьными рюкзачками за спиной) делали в темноте, в рыхлом снегу, почему там играли «Светит месяц, светит ясный» — загадка.

Наверное, так собирается мой личный похоронный оркестр.

Разбил плошку.

Прекрасную терракотовую плошку.

Нёс выливать жижу, вылил, но она сама, плошка, уже пустая, выскользнула из рук, упала на пол в коридоре, разлетелась на сотню кусков.

Долго убирал, замывал пол, чтоб осколок не остался на полу и Чуня его — от усердия пыхтя — не слизала.

А вы что разбили?

Чужое сердце?

Чего ещё от вас ждать!

Разбиватели жизней!

* * *

Когда выныриваешь из глубокого, без всяких ненужных сновидений семичасового забытья — как будто из-под километрового слоя арктического льда — первая мысль: «Можно было бы и не просыпаться».

С другой стороны, никакого сожаления, что проснулся и снова жить, — не испытываешь.

Такая вот тонкая грань доброжелательного безразличия.

* * *

Вот Белла Ахмадулина однажды закончила своё вступительное слово к книге «Избранное» следующим: «Я жила на этом свете и старалась быть лучше».

По-моему, эту лучшее, что сказано на русском языке.

Я тоже.

* * *

Вы обратили внимание, как общепит любит сюсюкать?

«Селёдочка с луком» написано в меню.

Но только ты рассиропишься, так сразу во второй строчке «Картофель с грибами». Даже не картошка.

Типа не зарывайся. Всё, что было меж нами, — обман. Следующий!

* * *

Мне нравится история про Аполлона, который заманивает моряков, переправляя их с одного морского пути на другой, обернувшись дельфином, потом показывает уже построенный (!) там храм своего имени и предлагает им стать его жрецами.

Прям какая-то ловля сезонных рабочих.

Из дневника Жозефины Тауровны

Я расскажу вам сказку.

Жила-была Чуня. Она была холёсенькая-прехолёсенькая.

Настолько, что в неё влюбился Зевс. (Бог был такой, неправославный. Жалко, что священник и прихожане, ворвавшиеся на концерт «Серебряного дождя», не ворвались и на Олимп заодно! — то-то шороху бы навели!)

И похитил её обманом, обратившись в быка.

А вас никто не похитит.

Даже кабан!

Спите безмятежно.

* * *

За эту неделю я посмотрел фильм Германа «Трудно быть богом», Звягинцева «Левиафан» и даже пятнадцать минут канадского художественного фильма «Геронтофилия» (вам не понять, а для меня актуально!).

После чего я считаю, что мировому кинематографу я ровным счётом ничего не должен.

* * *

Опять сегодня помог людям.

Иду свои километры. Придумываю адский план, как всех утопить.

Вдруг два мужика останавливают, спрашивают:

— Скажите, дедушка, а Красносельская туда?

— Да, — отвечаю, — касатики! Туда. Но Сокольники вам ближе. Вон туды!

И палкой-копалкой в нужную сторону показываю.

Нет чтоб отправить их в лес! Пусть они там замёрзнут!

Моя доброта меня погубит.

* * *

Иду, слышу крики: «Стой, сука. Стой!»

Думал, мне.

Оказалось, собаке.

Огромный пёс (выше дога) выскакивает из подворотни с волочащимся брезентовым поводком.

За ним бежит дядька.

Успел наступить на поводок, стукнул пса по жопе.

Так пёс оскалился, рыкнул, дядька даже ручонки поджал.

С ума сойти.

Не может остановить свою собаку приказом.

Она смеет на него огрызаться.

Завёл огромного пса.

Неуверенный фаллоцентризм, не иначе.

* * *

Вчера, собравшись спать, я несколько раз уже начинал проваливаться в небытие, но каждый раз меня оттуда выстукивал звук. Как будто кто-то стучал звенящей палочкой по стеклу.

Наученный горьким опытом, я сперва подумал, что это опять меня заливают соседи. Тонкой струйкой.

И даже несколько раз вставал и шарил рукой возле окна.

Но всё было сухо.

Потом я подумал, что это ко мне лезет Фредди Крюгер через балкон. (Да, у меня не все дома. Как будто это вас удивляет!) И так лязгают о чугунную решётку балкона его стальные когти. Крюгер лез осторожно (чтобы не разбудить), сначала он ставил один палец, потом цеплялся другим и замирал, прислушиваясь. Этим и объяснялся нежный звук.

И я опять несколько раз привставал с постели и вглядывался в ночную тьму за балконной дверью.

Но даже Фредди Крюгер ко мне не лез.

И тогда я понял.

Это пришёл мороз и ветки дуба за моим окном схватились льдом. Ветка постукивала по кирпичам и в стекло из-за лёгкого движения ветра — и звук был нежен, ритмичен и утомителен. Как вообще бывает утомительна безучастная к тебе чужая нежность.

И тогда я понял, что это Снежная Королева.

После чего, изнурённый своими познаниями в детских сказках, я заснул.

Спите безмятежно.

* * *

Сейчас было странное.

Иду мимо моего любимого дома. Стал его фотографировать. Только отснял, смотрю — за два метра стоит восточная женщина, смотрит на меня.

Я этого не люблю.

Думаю, сейчас начнёт: «Вы почему фотографируете?»

А она мне:

— Простите, вы нерусский?

— Что? — говорю.

Она:

— Простите, вы нерусский?

— Русский! — отвечаю, в ненависти.

— Ой, — говорит, — простите, я думала, вы англичанин.

Что это было?

* * *

Чуня сидит над душой.

— Чуня, — говорю. — Отстань! Ещё нет пяти часов.

Она:

— Нет, есть!

Я говорю:

— Ещё не пора.

Она:

— Нет, пора!

Я говорю:

— Ну хорошо, пойдём жрать! — и иду на кухню.

Там я достаю лохань с остатками гречки и мясом. Смотрю в неё. Есть вариант — скормить сразу всё. Есть вариант — разделить на две части и варить уже новую лохань завтра. Я решаю: на два дня хватит!

— Нет, не хватит, не хватит, не хватит! — бьётся внизу Чуня.

У меня лопается терпение.

— Чуня, ты ведёшь себя иррационально!

— Неудивительно! — спокойно отвечает Чуня. — Я же экзистенциалистка. И на это мне нечего возразить.

* * *

Люди в покое меня не оставят никогда.

Лежим с Чуней спросонья. Смотрим фильм «Разум человека».

Вдруг звонок в дверь.

Приходит сантехник, который собирается белить потолок. (Не спрашивайте, почему сантехник: на вас у меня ещё меньше сил.)

Смотрит на потолок и говорит:

— Если шпаклевать, то надо будет всё накрывать. У меня предложение! Может, сделать там, где протечка, декоративные квадраты?

— Какие квадраты? — спрашиваю я, бледнея от ненависти, — Малевича?

Чуня бьётся в руках. Видимо, хочет досмотреть про разум.

* * *

Ну давайте спать.

Все, у кого есть в дате (день, месяц, год) цифры 1, 8, 9, 0, — будут счастливы.

(сквозь сон) Вы — толстые.

* * *

Продолжаю свои наблюдения за миром.

Как вы знаете, у меня в торце дома есть магазин.

Там когда-то хохотала весёлая кассирша (я писал про неё), быстро пересчитывая молодыми ручками нескончаемый товар, потом её сменила неприступная блондинка («А что ты сегодня делаешь вечером? — спрашивал её парень, стоящий передо мной. — «Чай буду пить», — невозмутимо отвечала она), потом из магазина пропал винный отдел («Не успели получить лицензию», — холодно ответила блондинка моих лет, презирая мой и свой возраст одновременно), потом исчезла с кассы и она сама.

Теперь там на кассе сидит одинокий хозяин.

Я покупаю творожок (чтоб дёснами, знаете ли, разминать), хозяин мне по привычке приветливо кивает, но уже видно: всё прогорело, жизнь мазнула вишнёвым творожком, а в руки не далась.

Вот так и с вами будет. Сперва вы будете хохотать, потом вы потеряете лицензию на молодость, потом закроется винный отдел, а потом вы сами сядете на кассу, а считать уже будет нечего.

— Сколько с меня? — спрашиваю я, забирая свой творожок.

— Двадцать пять рублей, — отвечает хозяин — и просит дать живой мелочью, потому что карточки там тоже теперь не принимаются.

И видно, что всё ему осточертело. И магазин, и творожок, и я.

Я выхожу в ночь, но даже снежной крупы мне не бросит в лицо суровая московская зима.

Потому что снега нет.

И не предвидится.

* * *

Вчерашняя бабочка на занавеске (хотя я ее не убивал, даже от Чуни защищал) прокляла меня, и впервые за последние три месяца я вынужден был выпить снотворное. И всё равно проснулся не доспав. Бабочка была мстительным богом сна. Не иначе.

* * *

Прошёл всего девять километров, на восьмом слышал:

Стоит одутловатый мужик, смотрит в пространство, жалуется соседке:

— Хаваешь, хаваешь, а всё не сыт!

Она (понимающе):

— Ага. Не поел — и очень тревожно!

Такие времена.

* * *

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий я не переставая нервничаю.

Как вы там?

Понямнямкали ли свой ужин, «покушали» ли?

А что «покушали»? Говна на лопате? Или чего менее калорийного?

Вот такие проблемы одолевают меня.

Но когда я думаю, что вы там одни-одинёшеньки, никому не нужные, сидите сейчас и лупите свои глазки в экран, мне становится вас жалко.

Потому что, когда человек не одинок, ему нечего пялиться в интернет.

У него в программе то, сё, потанцевать.

Потом лечь, обнять того, кого он любит, и, вдохнув запах его лопаток (ничто не пахнет так блаженно, как лопатки того, кого любишь — что не удивительно, оттуда же крылья растут, а тот, кого любишь, — всегда ангел), заснуть.

Навеки, навсегда.

А утром открыть глаза и удивиться: «Я жив ещё? А зачем? Ведь всё так прекрасно кончилось!»

Но нам это не понять.

Нас выкинули. Вычеркнули из списка живых. Из списка счастливых.

Вот вы и корябаете свои письма.

В никуда. Никому.

Блаженны пишущие письма реальному адресату. Но среди вас нет таких.

Мы все — проклятые.

Строчите, строчите свои посты и статусы.

Впереди — одинокая старость.

Счёт для пожертвований: 345бисНН-078–6.

Не благодарите!

* * *

Забыл в прошлый раз выписанный рецепт дома.

Чуня кричала в ветеринарном центре как резанная.

Выяснилось, что самовольно я отменил самое главное лекарство.

В общем, настучали нам с Чуней по жопе, выгнали с позором.

Усыплять отказались.

Обидно.

Писи. Чуня задрала кота.

* * *

Я не выношу людей, большие магазины и делать добро.

Поэтому решил сегодня зайти не в большой супермаркет, а в маленький. На краю, так сказать, Вселенной.

Зашёл. Взял того, другого, ещё немного того, пошёл к кассе. Там тётка-покупательница стоит. Одна.

Вывалила свою кучу товара пред кассиршей, радуется.

За мной восточные рабочие пристроились. Шумною толпой. Я вообще людей не люблю, а тут ещё и дружба народов.

Тётка, что передо мной, однако не торопится.

Всё, что ей пробили, в сумочку, не расплатившись, кладёт. Аккуратно так утрамбовывает. Не дай бог помидорка с колбасой поженятся.

И вдруг тётка говорит:

— Ой, забыла шпротики. Не принесёте?

Кассирша побежала.

Очередь стоит.

Приносит.

— Ой, мне не те шпротики, — говорит тётка. — Это большие шпротики, а мне на бутебродики.

Очередь стоит.

— Наташа! — кричит кассирша, не поднимаясь с места. — У нас есть шпротики поменьше?

— Это кончится когда-нибудь? — говорю.

И тут выясняется, что у тётки безналичный расчёт, а кассирша первый раз видит карточку Сбербанка. (А что? Бывает.)

— Карточка не проходит, — говорит кассирша.

— Вы не той стороной суёте, — изнемогая от ненависти, говорю я.

Пришлось учить.

Вышел, бледный, весь в волдырях. Всех научил. Опять помог людям.

* * *

Прошёл двадцать километров.

Пока шёл обратно, разговаривал в личке с человеком, который выкинул меня из друзей (чего я, впрочем, не заметил) и теперь просится обратно.

Объяснял ему, что это невозможно. Что я никогда не делаю это во второй раз. Объяснял подробно. С примерами из классики и цитатами из Библии. Закрыл тему.

Потом через полчаса зашёл в запросы, увидел его фамилию и дал добро.

Мне надо писать книгу «Последовательность — моя сильная сторона».

* * *

Как известно, у каждого свои недостатки.

Мой цветок из «Икеи» отворачивается от солнца. Моя собачка слышит голоса. А я вообще с головой не дружу.

Вот так и сегодня: бегу по Москве, сотрясаю пыль со своих башмаков, пишу человеку, который обещал повезти нас с Чуней к врачу (на плановый приём). Пишу: «У тебя есть деньги? А то у меня только тысяча. Снять деньги вряд ли успею. А там приём — две».

Он пишет: «Есть».

Добегаю в свой район, за пятнадцать минут до его приезда, снимаю деньги в банкомате, весь в мыле и пыли, отсылаю смс:

— Я успел снять деньги. Ты уже у подъезда?

Он пишет: «Дима. Что с тобой? Ты совсем чокнулся? Мы едем завтра!»

Но вы знаете, что самое прекрасное?

Что человек даже не пикнул: «Что? Не успеешь снять деньги за целые сутки?»

Просто ответил: «Есть».

Вот это я понимаю. Человек.

Запомните. Дружить надо только с тем, кто на весь ваш перманентный бред отвечает только одно: «Есть».

А не то что Юрий Владимирович:

— Я бабушка. Я устал. Я ухожу.

* * *

Есть вещи, в которых трудно признаться.

Просто невозможно.

Чуня пьёт мочу.

Свою.

О, оказалось не так уж и трудно!

* * *

Написали мне в личных сообщениях.

И не какая-то там трепетная лань, а простой русский мужик, которому скоро идти забирать сына из школы:

— Скажите ту-ту. Мне это надо. А то у меня ощущение что весь мир — ту-ту.

Ну я и сказал. «Ту-ту». Мне ж не жалко.

А потом подумал.

Я — последнее, что у вас есть. Что, как те застёжки пальто (в стихотворении Бродского), спасает мир от распада.

Берегите меня.

Ту-ту.

* * *

Всё утихло, все разъехались, всё ушло.

Словом, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. (Это Чехов, но вам не понять, да и не надо). И знаете что?

Выяснилось, что новый роутер (который я всё-таки не вернул, а припрятал) не пригодился. Потому что и в моём старом модеме была эта функция: вайфай. Просто надо было его правильно настроить.

Это я к чему?

Это я к тому, что вот ходит рядом с вами ваша удача (ну или счастье — вы же о нём всё время мечтаете?). А вы и не знаете, что это оно. Смо́трите мимо. Затуманили глаза слезами. Избили все ноги в поисках. Исцарапали пальцы. Съели семь хлебов одиночества, напились воды забвения. Уснули в одиночестве.

А оно — в о т.

Протяни руку. Скажи заветное слово (пароль). И всё заработает.

Но вы ничего не говорите, не тянете руку, а только жалуетесь.

И мается этот человек рядом с вами, пускает невидимые миру лучи (интернет), а стоит только вбить ему в голову пароль 346Nsi88, как он вам откроет целый мир. Глупые картинки, ненужные вам тексты и даже порнографию.

Но откуда вам это знать? Вы же роутер ищете!

А нет роутера такого на свете. Как и счастья. А если только покой и воля. Облетевшие рощи, долгая зима, бурная, взорвавшаяся за одну ночь весна и короткое лето.

Но вы и его профукали. Лето это.

Теперь сидите на берегу пруда, рыбу ловите.

А рыбы-то и нет.

Сдохла!

Запишите!

* * *

А вы знаете, кто виноват во всём?

Никогда не догадаетесь!

Чуня.

Когда случилось то, что случилось, в Одессе, обо мне написал приятель в фб-ленте:

— Пока Воденников трясётся над своей сукой, тут творятся такие вот дела.

Когда случилось то, что случилось, на Украине — поэт И. К. (консерватор) написал: «Хочется забанить некоторых, у кого на уме только выделения у их сук». (В этот момент у Чуни была очередная течка, ну, вы понимаете!)

Вчера прилетело и из либерального лагеря: «А кого-то интересуют только их собаки! Будьте вы прокляты!»

(Интуитивно я сразу понял, что это про меня!)

Поэтому знаете что?

У меня предложение.

Давайте сделаем Чуню нашим президентом?

Пусть она ответит сразу за всё!

* * *

Машина в районе Яузы сдохла.

Мой товарищ нас с Чуней проклял, но мы убежали.

Наконец-то Чуня прошла три километра по весне.

Закинул её домой и теперь ношусь по аптеках.

Вы разве не знали, что «Ортавикса» нигде нет?

Хе-хе.

Вот и я.

* * *

Я уже писал об этом, но бог, как известно, троицу любит.

У нас с Чуней очередная трагедия.

(Нет-нет, не гноящиеся глазки и отказывающие задние лапки. Это мы уже проходили!)

Чуня потеряла слух.

Придёшь, вот как сейчас, из кухни, а она развалится на неубранной постели в луче солнца, лежит, на тебя смотрит, даже хвостиком не шевельнёт, но следит за тобой внимательно, как за врагом народа, а скажешь ей: «Чуня, спускайся!» — не слышит.

Говоришь ей:

— Мне постель надо убрать, спускайся, пожалуйста. — Опять не слышит.

Наверное, страшная опухоль давит ей на ушки!

Повторяешь третий и четвёртый раз: «Чуня, спускайся!» — смотрит и не шелохнётся.

Только когда наорёшь: «Сука, гадина, тварь, мразь такая, пошла вон отсюда!» — только тогда глухая, как Бетховен, собачка выйдет из транса и начинает спуск.

Правда, при словах: «Чуня, есть!» — пробочка как-то сама собой рассасывается.

И к Жозефине Тауровне возвращается дивный мир, полный звуков. Не иначе — волшебство!

Вот теперь сижу думаю: надо купить бедной собачке слуховой аппарат!

* * *

Чуня упряма как осёл.

Вывел её на вечерние писания. В тьму. Там лужи. Она этого не любит. Упёрлась — не идёт.

Стала ссать у клумбы.

Я её тяну на поводке (на рулетке, а там добрых два метра), она ни в какую.

Сидит. Ссыт.

Тут дверь опять открывается, выходит какой-то парень. И идёт бравым шагом в тьму.

Трудно увидеть чёрную собаку, в чёрной ночи, на чёрном мокром асфальте, которая писает чёрной мочой.

Я говорю слабым голосом:

— Тут собачка!

Сам стою, как вы помните, два метра вдаль.

Он затормозил, замахал руками для удержания равновесия, говорит (радостно):

— Я вижу!

Перешагнул Чуню и дальше пошёл.

Хороший у нас народ.

Отзывчивый!

* * *

Иду восьмой километр, болит душа, болит спина, говорю: «Болит, болит, болит» — и вдруг замечаю, что болит только спина.

* * *

Сейчас вышел с Чуней. Спускаюсь на второй этаж (где почта) и по привычке выхватываю из чужого почтового ящика рекламную газету. Им — всё равно, а нам с Чуней на лоток.

И пока шёл дальше — вспомнил. Когда я только завёл Чуню, я много читал в интернете про воспитание собак.

«Никогда не бейте собаку рукой! — писали они. — Она перестанет вам доверять. Только газетой! Газета бьёт не больно, но зато шуршит и собаке страшно!»

Чем я только сегодня ни бил Чуню в приёмной ветлечебницы! Только что башмаком. Как Хрущёв.

Но её не останавливало.

Всех облаяла.

Даже врача.

Совершенно бесстрашная собачка. Как Шварценеггер.

Но зато, когда мы вышли, пописали и побежали обратно, навстречу нам выбежал огромный пёс с соседом на поводке. Что заставляет кобеля прыгать на мою суку, мне непонятно! Видимо, Чуня что-то такое ему кричит на своём собачьем языке, что даже кобель не выдерживает.

У меня в руках газета, как вы помните.

Я замахнулся. Кобель и притих.

А Чуня до сих пор прыгает.

Что ни говорите, сука завсегда мужика лучше!

* * *

У Чуни появилась новая придурь.

Нет, она не перестала пить мочу.

Зато начала есть мыло.

Господи, за что мне это всё?

* * *

Продолжаем обманывать народ.

Вывел Чуню на прогулку. Там хорошо! Лужи кругом, темнота.

Быстро пописали, бежим обратно.

Как назло, в подъезд входит парень. Я собачку-то свою придерживаю, жду, когда он в дверь войдёт. Вошёл. Я сосчитал до десяти, тоже бегу к подъезду, собачку волоку.

Поднимаемся на первую площадку, слышу — лифт закрывается. Обрадовался.

А парень дверь остановил, говорит:

— Вас подождать?

Старость уважает!

— Не стоит, — говорю.

Бежим по лестнице. Чуня кусает каждую ступеньку. От злобы.

На третьем этаже лифт останавливается, и мы тут в аккурат уже.

— О, какой милый щеночек! — говорит парень.

Тут-то Чуня и открыла рот.

Из дневника Жозефины Тауровны

Старый толстый дурак пишет какую-то хрень в компьютере (ну о чём он может писать? о жирафе?).

Я лежу у него на коленях.

Под пледом.

Время от времени он склоняется надо мной, поднимает плед и мою голову (это удобно, я не тяжелее пледа), целует меня и говорит, пришепётывая: «Это кто такая муся? Нет, это кто тут такая муся?»

Я уже задолбалась ему отвечать: ЭТО Я! Я! Я — такая муся! Старый дурак!

Ну ничего! Ляжет спать — пойду опять блевать на пол.

Пусть побегает.

* * *

Ходил в сторону Преображенки, видел булочную «БонПан».

Она была в здании на самой набережной. Я туда ходил покупать хлеб. А иногда эклеры.

С ней многое связано. Одно расставание, одна надежда. Когда я вижу её, всегда царапает сердце.

Теперь стоит закрытая.

Я подошёл вплотную к стеклу — там запустение. Всё сломано, белая пыль, прилавки вывезены, можно наконец посмотреть, что же было за бывшим стеллажом. Но смотреть там не на что. Как и следовала ожидать — голая стена. Только над входом прежняя вывеска.

Но зачем любовь моя пережила тебя? — написала Нина Чавчавадзе на могиле мужа.

Вот у меня тот же вопрос.

* * *

Я люблю спать без снов.

И вот сейчас, выныривая из-под толстого льда сна без сновидений, понял, что распугал ночью стайку каких-то яркохвостых рыбок. И значит, сны всё-таки были.

Кругом обман.

* * *

Друзья мои. У меня сегодня был такой наплыв идиотов (не вас, вы же мои симпомпулечки!), что у меня предложение: давайте поиграем с вами в «Поле Чудес»?

Слово из восьми букв.

На «Л» начинается на «Ь» кончается.

Это глагол.

Ваша версия?

* * *

Нет, всё бесполезно.

Как в одну ночь тебе могут подарить десять часов блаженного смертного сна, а на следующий день выплюнуть двухчасовую подачку? Это несправедливо.

Мироздание безжалостно и бесстыже.

Из дневника Жозефины Тауровны

Сегодня я обосралась. Но не так, как вы подумали.

Вывел меня старый толстый дурак на вечернюю прогулку, часов так в девять.

Бегу я, хвостиком, значит, машу. Хорошенькая такая.

Тут гляжу — через улицу: собака.

Большая.

На длинных ногах. А морда — как у бульдога. С поводком через грудь (чтоб легче хозяйке держать). И слюна — капает.

Прям действительно капает.

Кап-кап.

Старый толстый дурак испужался, к груди «Лёгкие миры» прижал, говорит: «Свят-свят-свят».

Но я даже не пикнула.

Типа не вижу. Не замечаю.

Но собака ещё долго стояла и смотрела нам вслед.

Долго смотрела.

А я молчу.

Она смотрит, а я молчу.

Вкопалась, значит, собака, а я молчу.

Вот, собственно, и всё.

А вы говорите — культура поведения.

В гробу я видала эту культуру.

Вместе с этой собачкой.

* * *

Проснулся утром, заглянул в личные сообщения, там их два.

Одно женское: «Мне бы тебя целовать». Второе мужское: «Димка, ты прекрасен».

Как вам нравится это «Димка»?

Мне очень!

Никакого воображаемого друга заводить не надо.

* * *

Чуня говорит:

— Передайте этим лузерам, чтоб теперь они называли меня «княжной»! Ну или «барышней».

— Чуня! — говорю. — Ты хотела сказать «юзерам»?

— Ну и этим тоже передайте, — соглашается Чуня.

Извините её!

Она у меня с придурью.

* * *

Прошёл всего 8500, потому что после записи меня дома ждала собачка, которая только с утра сходила на лоток, ибо я проспал и вылетел из дома, как ангел смерти, собравшись за пять минут.

В который раз был удивлён, что корм, наваленный Чуне перед тем как я выбежал, был не до конца доеден.

Первое, что она сделала, поприветствовав меня, это побежала его доедать.

То есть у собачки с моим уходом отключаются все процессы.

Она даже не ест.

Сирота!

* * *

Я знаю, чего вы ждёте.

Вечернего откровения.

Вот оно.

Как вы помните, недавно я ходил в кино.

Поднимаюсь по эскалатору (экскаватору, как вы говорите), и стало мне душно. Рванул я по русской привычке на себе шарф, и вдруг что-то полетело вниз. Звеня и подпрыгивая.

— Пуговица! — промелькнуло в моей голове.

Пуговица стукнулась о ступень, потом о вторую. Потом — смотрю я — пропала.

Внизу ехавший незнакомый молодой человек делает такое движение руками. Дескать, не судьба.

Я ему помахал рукой. Типа селяви.

А сам смирился. Теперь хожу с раскрытым пузом. Декорирую шарфом.

Все говорят:

— Ах, какой у вас шарфик! Какой вы элегантный!

А не будешь же всем объяснять, что это от убытка. От унижения.

Но ничего — и тут смирился.

Но пуговицы объявили мне войну.

Сегодня прихожу после подписания договора домой, снимаю курточку и вдруг что-то опять стукнуло об пол. Смотрю — она, родимая! Очередная.

Я всё ощупал, осмотрел и глазам своим не верю. Всё на месте. Ни одной оторванной (кроме той, что под шарфиком), но факт остаётся фактом: лежит на полу. И даже не поблёскивает. Оттого что матовая.

И тут меня озарило.

Обычно в моём возрасте из человека сыпется песок.

В моём же случае — это пуговицы.

И стало мне как-то, знаете, хорошо на душе. Уютно.

Как будто после долгой дороги все домой пришли, а тут баранки, мёд, да и самовар вскипел.

Или, как вы говорите, самовал.

Чуня, чудом не усыплённая в шестой раз (да, нашлись два дурака — вообще я хотел бы другое слово употребить, но нельзя, я же цветок — которые изрыгали проклятия в мой адрес: видимо, они любят мою собаку больше, чем я, — нет, а чё?), лежит у меня на коленях, закапанная, и говорит:

— Ну, что там пишут Вам эти ваши носопырки в интернете? Всё ли у них хорошо?

— Чуня! — говорю я. — Запомни. У них всегда всё плохо. Это же интернет. Если без необходимой дозы «не могу молчать», «накипело» что-то написать, не будет лайков. Про Бродского и Одена. Про шлагбаум и лоб. Про Собчак и бороду. Просто так не выгорит. Везде — нужны лайки.

— А лайки в интернете тоже есть? — удивляется Чуня. — Надо же! Я думала, они только на севере…

* * *

Я люблю Пасху.

Не ту, которую вам разрешили, а ту, которая была ещё в мои советские школьные годы. Моя прабабка делала настоящую пасху (были специальные такие дощечки, которые выстраивали из творога с изюмом и масла пирамидку, стоящую в холодильнике несколько дней до…) и кулич.

Прабабушка его пекла сама, и кулич мне никогда не нравился.

Но яйца, крашенные луковой шелухой (а не вашим химическим разноцветным говном), были самыми вкусными.

В этом была некоторая странность.

Что, разве я варёных яиц не ел? Ел.

Но самые вкусные яйца, как известно, на Пасху и в поезде.

Потому что Пасха и есть — поезд.

Он везёт тебя из смерти в бессмертие.

Я всегда об этом догадывался.

И даже сейчас, атеист, люблю этот праздник.

Вы, кстати, замечали, что на Пасху земля почти всегда голая?

Уже голая.

Как будто бы к чему-то приготовленная.

К новому протыканию изнутри и расцвету.

И даже дождь её не портит.

Люблю Пасху.

* * *

Жозефина Тауровна очень мятущаяся.

Только ещё днём она была экзистенциалисткой.

А уже вечером она исповедует толстовство.

Непротивление злу насилием.

Разносторонняя собачка!

Из дневника Жозефины Тауровны

Когда я была маленькая, старый толстый дурак воспитывал меня по книжке.

«Никогда! — говорила книжка. — Никогда не позволяйте собаке спать вместе с вами в вашей кровати! Только на её месте. Лучше на кухне. Собаке собачья смерть! Вам — райская жизнь!»

Я эту книжку сама не читала. Врать не буду.

Но спала я сперва именно там. На кухне.

Что я только ни делала, чтоб из этой кухни выбраться!

Как декабрист из Сибири.

По преимуществу билась головой. Об дверь.

Он дверь аккуратненько притворит, газетой заложив, для прочности, пойдёт к себе, книжечку свою фашистскую откроет и ну изучать. А я бьюсь.

Он свет выключит, книжечку отложит, а я всё равно бьюсь.

Много ночей билась. Он аж зелёный стал. С недосыпу-то!

В общем, теперь я сплю там, где и он.

Лягу так аккуратненько на своей половине — с левого бока, мягонькая вся такая, смирная. Потом лапочками своими маленькими в его бок упрусь, напружинюсь вся — и давай его давить. Молча. Чтоб он дверь ту свою поганую вспомнил.

Он крякнет, но подвинется.

Это я к чему всё это?

А вот к чему.

Никогда не сдавайтесь.

* * *

Сегодня опять повезу Чуню на усыпление.

Восьмое или девятое, я точно не помню.

К офтальмологу.

Надо сказать, что я очень её боюсь, докторшу нашу. Поэтому всегда с перепугу называю Юлией Владимировной, хотя она Вера.

Близости, как вы понимаете, это не способствует.

Поэтому я пытаюсь исправить положение.

— Ставьте собаку на стол! — говорит Вера Владимировна.

А там такой стальной стол, для полостной хирургии, над ним лампа огромная, операционная.

Я ставлю собаку на стол и говорю (так, подобострастно):

— Я, кстати, знаю, Юлия Владимировна, что вы сами делаете пёсикам операции на глаза! Какая вы всё-таки удивительная! Волшебница! Но я хочу спросить. Прям здесь и делаете?

— Вы вообще в себе? — спрашивает Вера Владимировна. — Хирургия глаза — это микроскопическая операция. Её делают под микроскопом.

Меня аж в пот бросает.

Но я не унимаюсь.

Засунет Вера Владимировна Чуне специальную полоску под веко. Чтоб измерить, значит, количество слёзной жидкости. Держит так минуту. Я тоже рядом стою, собачку держу. Напротив Веры Владимировны (это важно!).

Минута пройдёт, Вера Владимировна вынет полоску, на стол положит. И вторую суёт.

Потом тоже вынет и рядышком с первой положит. Смотрит на них. Потом говорит, показывая на них пальцем:

— Значит, левый глаз лучше. Правый — такой же.

Я (так, дребезжаще от раболепия):

— Вы перепутали, Юлия Владимировна! Вот это полосочка — левая. А вот эта — правая. Ошиблись вы, но это неудивительно! Вы же так много работаете!

— Так она от вас левая, а от меня правая! Вы же напротив меня стоите! — ледяным голосом говорит Вера Владимировна. Тоже побледнев.

— Пусть он уже замолчит! — человеческим голосом говорит Чуня.

И вот так всегда.

* * *

Договариваемся со съёмочной группой, которая собирается снимать про меня фильм (да-да, а про вас нет! — но об этом я напишу позже).

Сегодня первый день съёмок.

Я взбил кудельки, сижу — жду сообщения.

Предполагаю, что они мне предложат сниматься где-нибудь в розарии (я же нежный цветочек).

Или, по крайней мере, в Грановитой палате, на фоне бриллиантов.

Режиссёр (девушка) пишет: «Первый день я бы хотела снимать вас на кладбище».

Люди такие милые.

* * *

Только что была драма. Под окном.

Овчарка сцепилась с болонкой. Шли навстречу друг другу. Хозяева, мудаки, без поводков.

В общем, визг, рык, крымваш, крымневаш. Болонку чуть не убили.

И тут на балкон выскочила Чуня и открыла рот.

Что она им сказала, я не знаю, но овчарка и болонка, задохнувшись от возмущения, сразу объединились.

Самое главное — вовремя найти общего врага!

* * *

Сидим с Чуней в разных углах комнаты, читаем каждый свои новости.

Чуня говорит:

— А что если меня перекрасить, допустим, в розовый цвет?

Я говорю:

— Чуня! Даже не начинай.

* * *

Когда я учился в школе (это было очень давно), у меня была классная руководительница. По совместительству преподаватель математики.

Она была очень строгая.

Все её боялись.

Любимая её присказка была: «Ты не с мамой на диване!»

Весь фрейдистский ужас этой фразы мне тогда был недоступен, поэтому я понимал её по утлому своему уму. Типа не дома. А тут, в аду.

И вот теперь, когда я читаю вас (особенно некоторых избранных!) в комментариях, мне почему-то всё время хочется сказать эту фразу.

Но я не смею.

Потому что времена изменились, вы действительно на диване, до сих пор живёте с мамой (потому что вы неудачники), а я очень интеллигентный.

Начинайте!

* * *

Добил до 17 км 710 м (ваши любимые циферки), зашёл в магазин в торце дома. Там перед кассой — молодая пара и их пёс.

— Можно его сфотографировать? — спрашиваю.

— Конечно! — отвечают. — Позовите его!

Я позвал, тот подошёл, улыбнулся, руку полизал.

— Прекрасный какой! — говорю.

Пара и пёс ушли.

Я протягиваю деньги новой девочке-кассирше (я первый раз вижу, это важно), она мне говорит:

— А ваша как собачка? Почему вы её не приводите?

— Чтоб она всех тут убила? — спрашиваю.

— Да-да! — радостно кивает девушка. — Точно бы всех убила!

(Видимо, видела нас, когда мы мимо магазина труп врага волокли.)

Я кисло улыбнулся, забрал покупки, ушёл.

Как назло, у лифта внизу стоит мой сосед по этажу, молодой парень, с ребетёнком. А сверху я уже слышу голоса других его детишек.

«Бля!» — думаю. Быстро-быстро на свой этаж пешком.

Запыхался весь, думаю, как бы лифт обогнать.

А там и правда двое детишек.

Тут лифт подходит, и молодой папа с третьим появляется.

Я дверь свою не открываю, стою с пакетом. Говорю:

— Вы пока открывайте квартиру и внутрь идите, я — потом.

— Почему? — спрашивает мальчик. Любознательный!

— Я просто не могу открыть дверь, — объясняю я. — Пока вы тут. Потому что там маленькая хорошенькая-прехорошенькая собачка, она может выскочить.

(А сам уже вижу, как наяву: крики детей, полиция, суд.)

Но мальчик ещё дитя, сущий ангел, жизни не знает.

— Она у вас бешеная? — спрашивает.

«Мальчик, не трогай дядю!» — хотелось мне сказать, но я только улыбнулся. На этот раз сладко.

— Почему бешеная? — пришёл мне на помощь его папа. — Отличный пёс!

«Отличный пёс» меж тем, услышав наш разговор, уже бился головой об дверь.

«А слава что? — написала когда-то Белла Ахмадулина. — Она — молва худая, но это тем, кто славен, не упрёк».

Она это явно про Чуню написала.

Пророчица!

* * *

Знаете, что такое удовольствие?

Нет, вы не знаете, что такое удовольствие.

Удовольствие — это когда тебе семь дней назад приходит послание в личных сообщениях:

«Я вам ничего не буду больше писать. Буд. сч.»

Ты молчишь.

Тогда тебе приходит второе:

«Да и читать тоже. Не знаю почему всё это мне кажется на удивление Ненастоящим. Извините.»

Во втором послании всё прекрасно. В том числе и слово извините. Которое, как известно, выражает что угодно, кроме желания извиниться. Но мы об этом уже писали. Это такой мем. Хе-хе.

Ты опять не отвечаешь.

И вот сегодня тебе приходит в личных сообщениях следующее: «Но мне хотелось бы знать…» и так далее. На несколько предложений.

Ты копируешь оба предыдущих чужих сообщения и отправляешь в виде ответа. И всё. Ни слова больше. От себя.

Вот ЭТО удовольствие!

Запишите.

* * *

У Чуни абсолютный музыкальный слух.

А у меня — нет.

Навалил ей каши, хожу по квартире, пою.

«Любо-о-о-овь, похо-о-ожааа-я-я-я на со-о-он!»

Она отрывается от каши, говорит: «Не пойте!»

* * *

Я очень вежливый.

Всегда мерсикаю.

Вот и сейчас.

Бегу на аэроэкспресс, мне один дядька говорит: «Такси?»

Я ему:

— Спасибо, нет.

Он мне в спину:

— Спасибо говорил бы, если бы я тебя отвёз.

Выбегаю на перрон, пытаюсь купить билет. Пятисотрублёвка всё время вылезает обратно.

Подходит другой таксист, нажимает на нужную кнопку, я говорю спасибо.

Он мне:

— А может, на такси?

Я показываю на свежевылезший билет, говорю:

— Сейчас это было бы по крайне мере странно.

— Согласен! — отвечает он.

На перроне холодина. Подходит поезд, я сажусь в последний вагон, там в тамбуре стоит продавец всяких закусок и воды с тележкой.

Я говорю ему:

— Здравствуйте!

Он говорит мне радостно:

— Здравствуйте! Вы прилетели?

— Да! — опять же чему-то радуюсь я. Хотя радоваться мне, по совести говоря, нечему.

Когда я сажусь, он начинает движение по вагону. Я прошу кофе. Он говорит:

— Сто пятьдесят.

Я даю ему двести и говорю:

— Это вам. Без сдачи.

Он стоит надо мной некоторое время, потом берёт с тележки банку колы, протягивает мне и добавляет:

— А это вам. От меня.

Вывод: всегда мерсикайте.

* * *

Из рубрики «Я и мои воображаемые друзья».

Читаю Докинза.

И прям вижу.

Через миллион лет откопают нас инопланетные учёные.

Увидят.

Вот лежит чудесный экземпляр. Ноги, руки, бёдра. Стать, порыв, напор. Это Захар.

Рядом — умный череп, белая кость. Это Татьяна Никитична Толстая.

Немножко поодаль — то ли жираф, то ли крупный ёжик. Прекрасная окаменелость — Юрий Владимирович.

А рядом маленький кусочек говна. Окаменевший.

Это я.

* * *

Сегодня сидел в ресторане. Наблюдал за парочкой. Она надела парик, он зевал в потолок.

Дуры вы.

Надо сразу брать быка за рога.

Сорвать парик, разметать жидкие волосёнки по вискам (по плечам — не достанет), захохотать грудным голосом:

— Да, я такая!

Эх. Ничего из вас не выйдет.

Мужик же как паркет.

Если правильно один раз уложить, пятьдесят лет ходить по нему можно.

Запишите.

* * *

Чуня побывала уже болонкой, мопсом, бульдожкой.

Теперь она кошка.

Пишут в комментариях:

— А кто такая Чуня? Я в друзьях у вас новенький.

Отвечаю:

— Чуня — кошка.

Это просто не собачка, а Сара Бернар. Сколько перевоплощений!

* * *

Мой вам совет. Совет дядюшки Ау (ну или дедушки Ку-ку).

Когда встречающие вас друзья спрашивают, какой у вас вагон, — не отвечайте. Ни накануне вечером не отвечайте. Ни утром не отвечайте.

Ответьте за полминуты, как поезд остановился.

Пусть побегают!

* * *

На сон грядущий.

Вы знаете, я всё время читаю посты на тему «Всё, я ухожу! Изменить ничего невозможно! Ни одного больше поста в фейсбуке! Прощайте!»

Мне кажется это неправильным.

Даже не в том дело, что это истеричность (уж насколько я нежный цветочек, всё время вскрикиваю, ну да вы меня знаете!), а в том, что всегда есть возможность что-то изменить.

Несколько раз я умывался кровавой юшкой, и ничего! Живу, как видите.

Это как в любви.

Надо всегда идти до конца.

В конце концов, не так уж вы много делали в этой жизни героического.

Да и в застенках гестапо и НКВД вас никто не пытает.

Ржавой селёдкой не кормит.

Воду дают.

За коммунальные услуги платите.

Поспокойнее как-нибудь надо быть!

Так и запишите.

Кстати, с вас двадцать баксов.

За совет.

* * *

Ещё о ветре.

Вывел Чуню на короткий вечерний попис.

Первый раз в жизни видел летающую собачку. Недалеко и недолго, но летающую.

Рождённый бегать летать всё-таки может!

* * *

Чуня хорошего отношения не понимает.

Скажешь ей:

— Чунечка, иди ложись! — не слышит. Гаркнешь:

— Иди на место, гадина такая! — сразу бежит.

Вот так и сейчас.

Вышли на прогулку, а у нас соседи уже второй месяц новые живут. Издеваются.

На площадке сперва этажерку поставили. Стеллаж такой. Где обувь в открытом доступе хранят. Цветы один раз там лежали. Которые я спереть хотел. Вазочка, хуязочка. Вообще — неприятная такая буржуазность, знаете ли!

Но наш дом — ого-го какой дом.

Сейчас, как я сказал, вышли мы с Чуней. А этажерки-то и нет.

Видно, другие уже соседи в ЖЭК стукнули.

Порадовался я за новосёлов, но гляжу, а на их недобитом половичке мужская обувь выставлена. Как в гостинице.

Чуня аж поперхнулась. Мало им, что ли, в квартире места? В общественном месте обувь свою оставлять!

Я собаку придерживаю, но чую, сейчас её кондратия хватит. От чувства классовой несправедливости.

Тут Чуня и говорит:

— А давайте туда им насрём? Чай, не в Европе!

Еле уволок.

А ведь могли и насрать.

* * *

Отвлёкся на интернет, на вас, на вашу лесть и поношения, опомнился — хватился собаки: нет.

Я на тёмный уже балкон. Нет.

Я в коридор. Ко второй полёжке. Нет.

Я смотрю на кровать. Пусто. Один плоский плед сложен стопочкой.

— Бля! — думаю я. — Упустил собачонку! Вывалилась сквозь прутья, летела молча. Ударилась оземь. Превратилась в сизого голубя, улетела к ебени матери.

В отчаянии похлопал по плоскому пледу — там!

Лежит, плоская, спит, никого не трогает.

Сама завернулась, сама и спит.

Кашу не доела.

Сирота.

У Беллы Ахмадулиной есть такой стишок. Про мужчин и женщин, правда. Про детей… Но можно и про пёсика.

Чуня, прости меня!

* * *

Вышли мы тут с Чуней вечером во двор, поссали там от души, бежим обратно, а нам навстречу — здоровый мужик с двумя кляксами на поводках.

Одна клякса — йорк, другой, на тонких ножках, — вообще без названия…

На узкой мы встретились дорожке.

Они оба ростом с Чуню, один даже побольше. Да не тут-то было.

Напряглись поводки, Чуня рванула в бой.

— Тяф-тяф! — тоненько взвизгнул один.

— Вяф-вяф! — запричитал второй.

— ГАВ-ГАВ! — открыла рот Чуня, и поводок чуть не лопнул.

В общем, победа была за нами.

Ибо таксы, как известно, лают низко. Как овчарки. Даже маленькие.

А летают быстро.

Теперь (представляю) лежат эти два собачки у себя дома на пуховых подушках, на подвёрнутых тонких ножках, в психотравме.

Перешёптываются.

— Что это было, Жоржик?

— Не знаю, Лизонька! Но больше туда не пойдём!

— Точно!

— Лучше будем свои рассказики старушечьи в фейсбук писать и лайки поклонников собирать!

— И в туалете фотографироваться!

— А всех неугодных банить!

— И то правильно!

А Чуня лежит на кровати вниз головой и пускает слюну. Тонкой струйкой.

ВОИТЕЛЬНИЦА!

* * *

Кстати, о школе.

Улица под моими окнами ещё спит. Вялая, в солнце и в пустом асфальте.

Через несколько дней меня разбудят в восемь часов с копейками гудки машин, злой я выйду на балкон и увижу, что вся мостовая с боков запружена припаркованными машинами. И дети, дети с букетами.

Это родители привезли своих первоклассников на первый урок.

И солнце уже будет слепить от лакированных крыш.

— Ужо вам! Мерзкие дети! — погрожу я сверху клюкой. — Знание — зло. Меньше знаешь — крепче спишь! Орешек знанья твёрд, зубы себе не обломайте! Лучше идите в ПТУ!

Но дети не услышат меня. Мало ли какой ворон там каркает.

И побегут в школу.

А потом выйдут оттуда, побледневшие, умудрённые новой печалью.

И тогда их уже сверху облает Чуня.

Хе-хе.

* * *

Лечу собаку.

— А Вы знаете? Я была космонавтом! Когда деревья были большие.

— Чунечка, тебе все деревья большие. Не дёргайся.

(Закапываю)

— Иногда я думаю, что могла бы быть учёным, — задумчиво говорит Чуня. — Что-то там изобретать… И чтоб все в меня влюблялись!

(Закапываю)

— И когда я была космонавтом, я Вас с Луны не видела! — выкладывает Чуня последний козырь.

— Чуня, я просто был меньше дерева, — успокаиваю я её.

— Я так и думала! — говорит Чуня и идёт чертить географические карты.

Это её страсть.

Сегодня у меня был в личных сообщениях наплыв психов.

Некоторых пришлось забанить.

Одна сумасшедшая написала следующее: «вам бы не хотелось уткньося\ носгом в милую женскую грудь и всё звбыть..»

Пришлось ей ответить: «В вашу? Нет».

Чуня прослушала мои восклицания и сказала со знанием дела: «Маниакальная стадия!»

Ну, ей видней.

А у вас сегодня какая стадия была?

Депрессивная?

Рассказ

Когда я был у друзей на даче и мне надо было подняться на второй этаж, где я, собственно, и жил, — я отдавал Чуню в руки Ивана Мусинского (а он такой толстый большой мужик, да-да, ещё толще меня, хоть такого и не бывает) и говорил:

— Подержи, Ваня, я скоро вернусь.

Но не успевал я приложиться наверху к спрятанной в закромах рюмочке, как уже слышал быстрый наглый топоток, звук нестриженых когтей по стремительной лестнице, и через мгновение в комнату вбегала Жозефина Тауровна с радостным хвостиком и завёрнутым на бегу ухом.

За что и получала поджопник.

— Ну я же просил тебя, Ваня, — говорил я потом внизу. — Неужели так трудно удержать собаку?

— Да её невозможно удержать! Она молча начинает извиваться, выгибаться, вырываться и юлить! — отвечал расстроенный Ваня.

Это я к чему?

Это я к тому, что если вы будете не смиряться, а извиваться и выгибаться в руках Судьбы, приложив к этому все свои силы, то вы обязательно вырветесь! выскочите из её мёртвой хватки! броситесь по коридору Надежды, вскарабкаетесь по лестнице Отчаяния и прибежите к своей Любви!

И там вам дадут по жопе.

* * *

Разговариваю с одним приятелем, эмигрантом. Он сейчас в Англии живёт.

Он говорит:

— Ну как у вас там с правами человека? Совсем швах? А с продуктами?

Я говорю:

— У нас всё хорошо! Просыпаемся по гудку. Потом выходим на площадь, слушаем медведя с балалайкой. Хорошо играет, стервец! Ну и матрёшек расписываем.

— А потом? — спрашивает.

— А потом у нас ритуальное сожжение геев и евреев на площади.

У каждого района — своя площадь. У нас в Сокольниках — маленькая. Поэтому там маленьких ростом евреев и геев сжигают. А на Красной Площади — совсем другое дело, конечно!

— А с продуктами у вас как? — спрашивает с подозрением. — Действуют санкции-то?

— А из продуктов у нас только брюква, — отвечаю. — И репа. Вот мы их и печём. Насадим на прутик и в угольки. Что после сожжения евреев и геев остались. А что? Очень, между прочим, полезно!

* * *

Я люблю выбрасывать.

Об этом уже в учебнике зоологии за пятый класс, кажется, написано.

Я не умею сентиментальничать. В помойку летит многое. Вещи, черновики, рецепты, письма. Иногда даже люди. Я и с людьми разрываю быстро. Нелегко, но быстро.

— Раз — и к отделке! — как говорила моя прабабушка. Правда, как что-то мне подсказывает, она несколько другое имела в виду. Наверное, созидательный труд.

И тем не менее.

Я выбросил в Германии половину моего гардероба. Это нетрудно. У меня всего двое штанов. Одни и выбросил.

Теперь они лежат где-то на чужбине, их сечёт евродождь, обдаёт пылью евромашина, но меня греет мысль, что у них всё с этого дня хорошо.

Ни долгих зим, ни наледи, ни реагента, ни песен Захара Прилепина, ни пятнадцати ежедневных километров.

— Sprechen Sie Deutsch? — спрашивает у моих порванных на самом интересном месте штанов тоже выброшенный евростолик.

— Мы с немчурой не разговариваем! — отвечают штаны. — Что русскому хорошо, то немцу смерть!

Впрочем, я отвлёкся.

Есть два типа людей. Одни говорят, заглядывая в глаза: «Тебе не нравится? Давай попробуем вот так! А так? А сяк? Тебе хорошо?»

И второй.

«Извините, мне пора. Ничего не получилось. Афидерзейн!»

Второй — это я.

Но не потому что я такой глупый и грубый (хотя, конечно, и груб, и глуповат), а потому что всё, что твоё, никогда не требует никаких усилий. (Ну, только стихи, работа, долг — требовали. Но мы же не о них!) А в любви — всё иначе.

Поэтому не пытайтесь ни за что бороться.

Просто лягте на помойку рядом с немецкоговорящим столиком.

И лежите.

Пройдут дни, месяцы, годы, вас источит время, съедят муравьи, но те муравьи, которые вас съедят, и будут самой большой в вашей жизни любовью.

А всё остальное — компромисс.

А зачем вам лишний компресс на голову?

Мокро, течёт на лоб, жара не снижает.

В общем, запишите. А то неровен час забудете.

* * *

Ну вот и наступил день рождения Жозефины Тауровны.

Чуня!

Будь проклят тот день, когда я тебя завёл.

Лучше бы я завёл хомяка. Или рыбку.

Надеюсь, я умру раньше тебя.

Твой Бог.

* * *

— Когда ты уезжаешь, время течёт как-то странно, — сказал хозяин квартиры, где я жил в эти дни. — Его, время, нельзя ни остановить.

Тут он помолчал и добавил:

— Ни ускорить.

* * *

Напротив одного лекарства для Чуни, которое готовится совершенно алхимическим способом («взять одну долю этого вещества, смешать с тремя долями этой жидкости, взболтать, окунуть лягушачью лапку и присыпать порошком из чешуи дракона, растолчённым не позднее майского полнолуния»), во врачебной выписке стоит: «Хранить не более 12 часов».

Я так и вижу. Проходит двенадцать часов, бьют куранты, а я недоглядел, забыл, закрутился по хозяйству, запамятовал.

Закапал.

И вот жидкость превращается в яд, кучер в мышь, карета в тыкву, а Чуня в Золушку.

А Золушка бежит.

И всё!

Скачут сорок тыщ одних охранников природы, зоозащитников, бьют в Царь-колокол, стреляют из Царь-пушки, Чуню в приют, меня на каторгу, рецепт под стекло.

Трудны дела твои, фармакология!

* * *

Иду седьмой километр. В наушниках. Вдруг навстречу алкоголик. (Они меня любят.)

Что-то мне говорит ласковое.

Я вынул наушник, говорю: «Чего?»

Он: «Дайте денег».

Я: «Не дам».

Наушник вставил и дальше иду. И вижу, что алкоголик мне вслед убеждённо высказывается. В энергичных выражениях.

Прям как в фейсбуке.

Как будто я написал пост на животрепещущую тему, а меня пришли и откомментировали.

Только в отличие от фейсбука — тут его комментарий я не услышал.

Как повезло мне с алкоголиком, как мне не повезло с фейсбуком.

* * *

Иду с Чуней к подъезду, Чуня на всех лает, я её тихонько пинаю, чтоб не зарывалась.

Навстречу какой-то дядька, спитой.

Подходит поближе, поднял палец и говорит:

— Это называется микротигр!

А сам радостный.

Кажется, я живу в произведениях Гоголя.

* * *

Проработав несколько часов на студии и пройдя семнадцать километров, успел-таки вбежать в дом до первого удара часов, после которого волшебный раствор для промывания глаз Чуни должен был превратиться в яд.

Теперь осталось отделить горох от чечевицы, выполоть сорняки, ответить на вопросы «Кто такая Чуня, алё?» и познать самоё себя.

Ваша Золушка

* * *

Пришёл домой, Чуня мне радуется, прыгает. Лёг на кровать, она ко мне ластится, вдруг замирает, поднимает со свитера длинный белый волос и спрашивает:

— Кто ЭТОТ КОТ?

Сейчас бить будет.

* * *

Хотите отрастить себе дзен?

Я вам помогу!

Заведите себе собачку и пишите про неё. Всё! Дзен вам обеспечен.

— Почему гречка без мяса? (Сто раз говорилось, что она с мясом.)

— Почему она там мало ест? (Вариант: почему так много?)

— Почему она тогда такая худая?

— Почему вы кормите её на диване?

— Почему она не сидит на цепи, таксы же сторожевые собаки!

— Почему вы не завели кошку? Кошки лучше!

— Противно даже вас читать!

— В то время как упал самолёт, а Дмитрий Быков написал прекрасное эссе (а не то говно, которое вы обычно сами пишете), вы тратите наше время на всякую ерунду! (Но это вообще всегда, с припиской «мальчик».)

Отрастить ещё больший дзен вам помогут только посты с темами «женщина после 45 — не имеет шанс на любовь», «украина-россия» и «пасха — пережиток прошлого».

Плавали — знаем.

Попробуйте! Очень рекомендую.

* * *

Чуня никогда не перестанет меня удивлять.

У меня сейчас встреча. Приоделся. Надел свежевыстиранные джинсы. Сел у компьютера.

Чуня прибежала из туалета. Забралась мне на колени. Повертелась там.

Улеглась.

Смотрю: на колене — маленькое тёмное зёрнышко.

Взял на палец, поднёс к носу, понюхал.

Говно.

* * *

Все теперь, как вы знаете, всех учат.

Захар Прилепин (он мой Бог!) — например, совесть нации. Пасёт народы. Причём сразу два. И русский, и украинский.

Татьяна Никитична тоже не отстаёт.

Юрий Владимирович — вообще сатрап! Не понравится ему три раза написанное в разные почтовые ящики «какое же вы чмо!» — сразу банит.

Только я никого не учу.

Но вот вернулся я из Питера, где жил на квартире (мирно-культурно, прошу заметить, жил) — и вот получаю: «Я очень люблю, когда ты бываешь настоящим! А когда ненастоящим — не люблю!»

Любит. Человек любит. Когда настоящим. А когда ненастоящим — напротив. Не любит. Спешит сообщить. Дневник просит. Чтоб оценку поставить. Спасибо, что хоть в угол не отправил. Вот они — плоды просвещения!

С каких хуёв, хотел бы спросить я, но не спрошу.

Потому что я очень интеллигентный.

* * *

Кто о чём, а вшивый о бане. (И я не про то, как меня Юрий Владимирович заблокировал!)

Открываю сегодня дверь, чтоб Чуню на улицу вывести. Да по старости недослышал, что мой сосед, ветеран войны, герой и до сих пор консультирующий врач, тоже свою дверь открывает.

Это тот, который единственный не требует усыпить Чуню.

На этом и погорел.

В общем, распахнул я дверь, и дед оказался перед лицом судьбы. Тоже лицом.

Точнее спиной.

Чуня шмыгнула в дверную щель, стала прыгать, кричать, палки, которые он повесил на нашу дверь, упали, он охает, я пытаюсь Чуню зафиксировать.

Зафиксировал. Палки ему поднял. Говорю:

— Простите нас, Николай Матвеич.

Он говорит:

— Миленькая у вас собачка! Только я не Николай.

Я вспыхнул, говорю: «А это уже совершенно не важно!»

И Чуню вниз тяну.

В общем, туча пронеслась стороной.

А тут вышел уже вечером. Возвращаюсь с таранькой и кульком семечек, да с сарделечками, а внизу лифт уже соседка из другого подъезда ждёт. Дочка Николая Матвеича.

Лифт загудел. Пришёл. Едем мы. А говорить-то не о чем.

Вот я и завёл светское.

— Уронили мы с Чуней сегодня палки. Вашему папе.

— Палки? — спрашивает. С угрозой так. Неприятно.

— Палки! — испуганно говорю. — Но я подобрал.

— Наверное, без собачки вашей не обошлось! — говорит тётенька. — Будем вызывать вас на заседание нашего кооператива! Пропесочим. И стенгазету выпустим!

Приехали.

Она к двери. И я к двери. А они соседние.

— Вы можете пока вашу дверку не открывать? — говорю жалобно.

— Могу, — отвечает.

Вхожу я в свою дверь, закрыл её, смотрю на Чуню и шепчу:

— Кажется, нам кранты.

— Я ничего не боюсь! — говорит Чуня. — Я за правду.

В общем, скоро выселять нас будут.

* * *

Зашёл сегодня в магазин. «Исполкомовский». Как говорила моя прабабушка.

Уже и исполкома никакого нет (а что там есть, я не знаю, я же не от мира сего, только о тонких материях думаю: ситчек там, шёлк), а название в голове осталось.

Прохожу в мясной отдел. Говорю продавщице:

— Мне, пожалуйста, десять сарделек. А они у вас свежие? — с подозрением спрашиваю.

А продавщице, надо сказать, как вам всем, далеко за сорок.

Она так со значением говорит:

— Сарделечки? Отличные сарделечки! — и пальчиком по ним водит.

Я говорю:

— И икорки бы. Овощной.

— Икорки? — переспрашивает. — Икорка свежайшая!

Открыла зачем-то банку, пальцем там повозюкала, вынула и облизывает.

И опять прямо в глаза смотрит.

Я говорю:

— Тётенька! Вы с глузду сдвинулись?

А она (томно):

— Может, и сдвинулась. И что теперь? Лечиться мне?

Мне кажется, она читает мой фейсбук.

* * *

И опять набузякал с утра старик волшебный глазной раствор в шприц. И опять гонялся за своей собакой. А собака от него убегала.

И длилось это тридцать лет и три года.

И не было этой сказочке конца.

С добрым утром.

* * *

Какая-то сволочь сглазила меня, и мой легендарный сон (сон сурка) покинул меня. Поэтому ночью я даже пил снотворное.

Поэтому я бы хотел увидеть этого человека.

Нет, я обещаю. Я не буду его банить. Писать на него донос в арбуз-тим. Отправлять к Юрию Владимировичу.

Просто пусть тот, кто это сделал, выйдет вперёд и скажет: «Это я».

И всё.

Я жду.

* * *

Попросил своего товарища составить мне гороскоп.

Прошлый раз он попал в самую точку («Вы жирный, вы никому не нужны, в Стокгольме вас ждёт провал» — так и было).

Он говорит:

— Дайте мне даты вашего рождения (я пишу ему: 22 декабря 1999 года), вашего самого тяжёлого события (это легко! день, когда я завёл фейсбук) и когда вы унаследовали квартиру.

Я всё написал, пригорюнился, сижу, репу чешу.

Потом спрашиваю:

— А когда я завёл Чуню? Вам нужно? Дать дату?

Он говорит:

— Нет, это лишнее.

Удивительно.

Она проела мне всю плешь, вытянула все деньги, спит со мной, жрёт, срёт мне на голову, живёт со мной дольше, чем кто бы то ни было, — и не нужна.

Дивны дела твои, астролябия!

* * *

Сидим с Чуней, ждём лекарств. Точнее я жду, она спит. В гробу она видела эти лекарства.

Но помимо курьера мы ждём ещё нашего общего с Чуней друга.

Мне, как я знаю, хотят поменять окна. И сейчас ко мне подсылают моего товарища. Ваню. Дескать, он соскучился, хочет посмотреть на меня.

А чего на меня смотреть?

Старый гриб он и есть старый гриб.

Как и мои рамы.

Они у меня древние, деревянные, ещё в шестидесятые советские годы поставленные.

Поэтому живу я, как Анна Ахматова в одной из «Северных элегий». «…Где холодно зимой, а летом жарко, где есть паук и пыль на всём лежит, где истлевают пламенные письма, исподтишка меняются портреты», ну и так далее.

Пламенных писем, положим, давно никаких нет, но мне дороги эти окна.

Я не люблю пластик.

Уже упомянутая мной Анна Ахматова, когда ютилась в Шереметьевском дворце (хе-хе, во дворце ютилась), тоже так говорила Шилейко (или с кем она там ютилась?):

— Не надо пластика, Владимир Казимирович! Не люблю я его!

— Почему, Аничка? — спрашивал Шилейко.

— Потому что я была с своим народом, там, где мой народ, к несчастью, был! — с гордостью отвечала Анна Андреевна.

А какой пластик на окнах в глухие сталинские годы? Вот-вот. То-то же. Никакого.

Зато теперь есть! Куда ни плюнь, везде в пластик оконный попадёшь.

Поэтому я не Ахматова.

Не хочу быть с своим народом.

А хочу быть владычицей морской.

Вот весь вам мой сказ!

* * *

Когда стелил Чуне газету на лоток, заинтересовался статьёй и, прямо сидя на полу в коридоре, прочёл, что, оказывается, в левитановском «Осеннем дне. Сокольники» бабу в чёрном нарисовал не Исаак Ильич. А Николай Чехов. Товарищ по училищу и сосед по комнате. (Знаем мы этих соседей по комнате!)

В благодарность разомлевший Левитан написал Николаю Чехову небо и задний план в его картине «Въезд Мессалины в Рим» (тьфу!).

Миленькое дело.

Так я напишу первый абзац и последний, а серединку попрошу Татьяну Никитичну написать. (Может, она тоже моя какая соседка?)

Прям так и вижу. Дача. Сентябрь. Сидит Татьяна Никитична на веранде, чаёвничает. Тут я иду. Через грядки.

— Татьяна Никитична! — говорю. — Тут такая вот история… Написал я преамбулу, и финалец у меня презанимательнейший есть. А вот с серединой не ладится. Оживите пустынную, так сказать, аллею вашей искусной кистью.

— Отчего же не оживить, Дмитрий Борисович! — скажет Татьяна Никитична. Блюдечко со смородиновым варением отодвинет, лист положит, примерится, глаз прищурит — и раз-два мастерской рукой напишет что-нибудь или черканёт.

Потом ко мне придут, разохаются, «ах, как глубоко», «как свежо» и «совсем смородиновым варением не пахнет».

А ещё позже увидит мой пост в фейсбуке Павел Третьяков, основатель какой-нибудь литературной Третьяковской галереи, и купит. Дав мне за него сто рублей. По-старому.

…Вот такие приятственные мысли были у меня в голове, когда я сидел на полу в коридоре прямо перед туалетом, где стоит лоток, куда Жозефина Тауровна по преимуществу и ссыт.

А вот не было бы у меня собачки или ссала бы она, как все нормальные суки, на улице, то и не получился бы у меня такой культурный, круглый да румяный пост в фейсбуке. Всем на зависть.

Вот она, польза лотков!

* * *

Сейчас, когда я в очередной раз полаялся в комментариях, я понял.

Дело не в Чуне.

Дело во мне.

Каков хозяин, такова и сука.

Я буду исправляться.

Кстати.

Когда я уходил из ветлечебницы, таща за собой извергающую проклятия Чуню, я повернулся и сказал остающимся: «Пусть у вас всё будет хорошо!»

Люди разулыбались и кто-то даже помахал мне рукой.

(А все другие — со своими вышколенными питомцами — уходили не попрощавшись. Впрочем, может, он, помахавший, осенял меня крестом, изгонял дьявола. Я точно не знаю.)

Но хочется верить, что и у меня есть свои плюсы.

Особенно при уходе.

* * *

Помните, я вам рассказывал, что у меня есть сосед (герой войны, ветеран), которого я люблю?

Он единственный, кто не требует усыпить Чуню.

Тут на свою беду решил я вынести мусор. А мусор у меня всегда с горкой.

Я человек стремительный.

Схватил ведро с горкой и бегу до двери.

Мусор сыпется, но я не унываю.

Швырк-швырк ключом, открыл, а там сосед.

Пытается свою дверь отпереть.

Свою палку на нашу ручку повесил.

Чуня этого не любит.

Выскочила она, прыгает на него, заливается.

Мусор сыпется, я Чуню ногой пытаюсь назад затолкать.

Но Чуню так легко не обыграть.

Чувствую, начинается план «Барбаросса».

— Давайте я вам дверь помогу открыть? — говорю я.

— Ававав! — говорит Чуня.

И на соседа-старичка прыгает.

— Фашистская собачка! — с удовлетворением отметил сосед.

* * *

Как вы знаете, Чуня при рождении стукнулась головой. Я сам этого, конечно, не видел, но предполагаю, что она из матери вылезала последней, все щенки уже выбрались, места на покрывале не было, вот она головой об пол и треснулась.

Но сегодня она удивила даже меня.

Вернулся я со своих километров, а Чуня так стала прыгать от радости, как будто я в кругосветное путешествие ходил.

— Чуня, что с тобой? — спрашиваю. А она прыгает, прыгает и даже подвизгивает от перевозбуждения.

А вечером пропустила одну кормёжку.

Хотя отлично умеет считать до двух.

Какие там магнитные бури бушевали в её маленькой черепушке, мне неведомо.

Но сейчас читает Гегеля и выглядит нормальной.

Говорит:

— Благоразумие предполагает, что собственная польза не рассматривается как цель морального поведения, хотя она и может быть его следствием.

Лично я ей — верю!

* * *

Забыл рассказать.

На пятом километре я услышал позади себя цокот коготков по асфальту. Перепутать их было ни с чем нельзя. Так ходят только Чуня и смерть.

Я обернулся.

Точнее не так.

Не успев ещё обернуться, я похолодел.

«Неужели она бежала за мной все пять километров, пробив головой дверь?» — подумал я.

Но потом сразу успокоился.

Если бы Чуня бежала за мной пять километров, она бы догнала меня на первом.

Так что поворачивался я с холодным сердцем.

За мной бежала чужая такса.

Она была толстая и рыжая. И явно потерялась.

Только потерявшаяся собака может так заглядывать в лица прохожих.

— Блеать, — интеллигентно подумал я. — Придётся её брать с собой!

Я, как вы знаете, не люблю такс. Но ещё больше их не любит Чуня. Перспектива вернуться домой с другой собакой этой же породы — была нерадужной.

И тут я увидел, что разглядывающая прохожих собака просияла лицом и рванула к какому-то пьянице.

— Нучя! — закричал он. — Где же ты была? Я уж думал, я потерял тебя.

Так я побывал в параллельной Вселенной.

* * *

Проснулся на рассвете от смеха.

Приснился смешной сон.

Такого со мной ещё не было.

От страха просыпался, плача — тоже, но чтобы от смеха — никогда.

За спиной явственно заворочался инопланетный младенец. Упёрся мне в спину ручками, перевернулся. Я даже не сразу понял, что это Чуня.

Сейчас попробую опять заснуть.

* * *

Как вы знаете, собачка у меня ходит на лоток.

На газету.

Для этого я в подъезде набираю всё бесплатное бумажное барахло.

Подобрал вот и «Ярмарку Здоровье».

Два листка всего газетка. А вся — по письмам читателей.

С фотографиями.

В каждом письме встречаются слова: «моя мама не верит врачам и правильно», «в больницах нам врут», «не может ходить уже три недели», «при этом попросила купить ей натуральное средство, без химии», «вот увидела ваш препарат без консервантов и ГМО, а лишь с применением мягких современных нативных технологий».

Сама же редакция характеризует свою продукцию так: «сбор природного сырья осуществляется РУЧНЫМ СПОСОБОМ, а его подлинность определяется с помощью СПЕЦИАЛЬНОГО ОБОРУДОВАНИЯ» (а почему тоже не ручным способом, хочется сразу спросить, но мы с Чуней молчим).

А одна такая заметка озаглавлена — никогда не догадаетесь, как!

«Будем лечиться всей семьёй».

А вы ещё на моё «лечитесь» обижаетесь.

Не обижайтесь.

Моё «лечитесь» осуществляется только ручным способом, зато гарантирует вам результат. На основе нативных технологий.

* * *

Проснулся на рассвете и увидел, что все жёлуди с дуба, который за окном, не созрев, осыпались.

То есть ещё и дуб болен, подумал я.

(Как будто мне мало собачки, вас и самого себя.)

* * *

Жила-была над нами соседка. Ещё в первой квартире. В соседнем подъезде.

Звали её, скажем, Инна Михайловна. Уже тогда немолодая. Далеко.

И был у неё пудель. И пудель этот был вершиной айсберга, как вы скоро поймёте.

Осыпался год за годом вишнёвый цвет, летел тополиный пух в окна, забивался в углы.

— Здравствуйте, Инна Михайловна, — говорил я, выходя из подъезда.

— Здравствуй, ребёнок! — отвечала Инна Михайловна.

И пудель прыгал мне на ногу.

Потом пудель сдох. Потом и Инна Михайловна умерла.

Прошло много лет.

И вот я выхожу сегодня из подъезда — уже своего, взрослого, тоже, скажем, не первой свежести — и вдруг меня окликает незнакомая женщина.

— Дмитрий! — говорит. — От Инны Михайловны осталась радиола. Не хотите себе её взять?

Это было как сон. Голос из прошлого. Скрипучий перешип радиостанций, шуршание иглы по пластинке. Радиола, прослужившая Инне, скажем, Михайловне лет десять, прождавшая в тишине посмертной квартиры ещё столько же, а теперь — в 2015-м — настигшая и меня.

Так и увидел. Июнь. Пух в окно. Рядом прыгает призрачный пудель. И я сижу — слушаю радиолу.

Вот только радиолы мне ещё не хватало для полного счастья.

* * *

Повёл Чуню на вечерний попис.

Открыл дверь из квартиры, а там тьма. Ни одна сволочь не включила внизу свет.

Дверь квартиры хлопнула, и тьма объяла нас со всех сторон.

— Надо идти! — говорю я Чуне.

— Я не пойду! — сказала Чуня. — Я ничего не вижу.

— Будем считать, что это репетиция смерти! — прошептал я.

— Бля, — сказала Чуня. — Опять?

И мы двинулись вниз.

Тьма — глаз выколи. Непонятно, где кончается последняя ступенька лестницы и начинается ровная площадка между этажами.

Держась за поручень и медленно передвигая ноги, я вспоминал страшилки своего детства. Про то, как один мальчик (нехороший мальчик) вставлял в перила лестницы бритву. И когда другой мальчик (хороший), весело перепрыгивая ступеньки, бежал стремглав вниз к свободе и играм на свежем воздухе, скользя рукой по перилам, происходило злодейство: хрясь, вжик, ладонь напополам, кровь, крик, травмпункт, а не свежий тебе воздух с песочницей.

— Никогда так не бегай! — говорил мне папа. — Не скользи ладонью по поручню.

Плохой мальчик вырос, но свои злодейские замашки не бросил.

Этого-то выросшего плохого мальчика (почему-то я представлял, что его зовут Юрик) я и вспоминал, бредя, как Орфей во мраке ада, крепко вцепившись за перилу. Со своей Эвридикой, которая тоненько выла от ужаса.

На площадке третьего этажа мы немного передохнули.

— Может, я тут поссу? — предложила Чуня.

Но это был не вариант.

Несколько раз я жал в темноте кнопку лифта, чтоб загудев и начав движение, он дал хоть какой-то лучик надежды. Надо сказать, лучик надежды был очень рассеянный и тусклый. Но мы не сдавались.

Спустя ещё несколько площадок, объятых тьмой, я увидел свет в конце туннеля. Это был первый этаж. Там я щёлкнул выключателем, новогоднее электричество залило верхние этажи, из входной двери показались радостные возбуждённые грядущим воскресным вечером соседи.

Жизнь переливалась искусственным светом, и всё казалось поправимым.

Во дворе Чуня, отдуваясь, написала большую лужу.

Вернувшись в подъезд, я вызвал лифт.

— Почему вам даже не пришла в голову идея вызвать лифт тогда? — спросила Чуня.

И я не нашёлся, что ей ответить.

* * *

Лежим с Чуней, осоловевшие от жары.

Вдруг слышим цокот копыт за окном. Опять та лошадь.

— Побежишь лаять? — спрашиваю я у Чуни.

— Да пошла она! — говорит Чуня. — А Вы? Побежите фотографировать?

— Не побегу, — печально отвечаю я.

— Ну и правильно! — замечает Чуня. — Что нам бегать? Чай, не дети. Давайте я лучше Вам на грудь лягу. Чтоб, значит, попрохладней было.

* * *

Мне тут на днях сказали, что фейсбук устроен так, что через два года после бана все забаненные отпускаются на свободу.

Что это значит?

Что «все жизни, все жизни, свершив свой печальный круг» не угаснут?

И я опять увижу в комментариях всех идиотов, всех ботов, всех дур с неустроенной личной судьбой, всех буйнопомешанных неудачников с белым билетом, всех патриотичных либералов и либеральных патриотов, которых забанил?

И они опять придут потрясать своими ручонками?

Вот он, Страшный Суд!

Одно утешает.

Что и меня разбанят.

И вот я приду тогда, обновлённый, в комментарии к Юрию Владимировичу и скажу: «Здравствуй, носяркин! Это я!»

И это греет.

* * *

Закапываю с утра Чуне очередные лекарства в глаза.

Говорю:

— А дай мне первый глазик! А дай мне второй глазик.

Чуня говорит:

— А можно не сюсюкать? Не люблю!

Очень суровая собачка. Родом из Сибири.

Из дневника Жозефины Тауровны

В принципе, я понимаю, почему я могу обзывать вас неудачниками, говорить с вами на «ты», обрывать беседу, гадить вам в душу.

Потому что я холёсенькая.

Но дело в том, что сегодня у нас красили во дворе бордюры. Белой краской.

И я на все эти бордюры попрыгала. И даже повалялась там.

Поэтому я теперь не только холесенькая, но ещё и в полосочку.

* * *

Помните, меня залили?

Так вот.

Приходит мой сосед сверху. Говорит:

— Я всё компенсирую.

Я говорю:

— Ах, не надо!

Он говорит:

— Даже не берите в голову.

Я говорю:

— Ах, это вы не берите! Всё отлично!

В общем, все вели себя как люди.

Догадайтесь, кто был исключением?

ДА.

Чуня.

Она орала так, что я думал, что сейчас другие соседи вызовут милицию.

* * *

Меня разрывают жалость и презрение к людям.

Помните, я рассказывал про то, что нижний магазин переделывают в пивную?

Так вот — спустился я за селёдкой. (Уже унижение.)

А там перед входом реклама-раскладушка стоит.

Написано «Паб открыт».

Паб!

Я прохожу вниз, там одно отделение — магазин для нищих (то есть меня), второе — видимо, паб. Отделён клеёнкой.

Хозяин говорит:

— Заходите в зал. Мы открылись. Пивко, то да сё.

И клеёнку отводит. Чтоб то да сё показать. А там стоячие столики, духота и пустота.

— Я пью пиво только дома, — говорю и ресницы опустил. Ресницы тут и посыпались. От старости.

Прошёл я к стеллажам, а там только одна банка селёдки.

Вообще. И больше никакой.

Так началось моё лето.

* * *

Собираемся с Чуней на плановое усыпление.

В шестой раз. К офтальмологу.

— Хоть поору там! От души! — говорит Чуня.

— Точно, — говорю. — А я об этом напишу в фейсбуке, и тут на двенадцатом комментарии придёт какой-нибудь идиот и напишет, что это ты почувствовала приближение смерти.

— Ага! — отвечает Чуня. — Они же любят меня больше, чем Вы! Это и ежу известно. Как и то, что офтальмолог занимается усыплениями.

— А потом придёт ещё какой-нибудь дурак, который неспособен прочитать элементарный текст, и спросит: «Вы со своей собакой на вы?!!?»

— А Вы что ему скажете?

— А я скажу, что только что тебя усыпил. Поэтому нет.

* * *

Опять с Чуней опозорились.

Пришёл сосед сверху (мне тут кухню залили несколько месяцев назад) с сантехником, который собирается красить потолок.

Я держу собаку на руках, она извивается, кричит:

— В Сибирь! Сгною! Пора валить, тех, кто собирается валить! Всех урою!

Я рот ей зажимаю, но она, не будь дура, вырывается.

Сосед говорит:

— Какая милая собачка! А нельзя ли её заткнуть?

— Попробуйте, — говорю и собачку с рук спустил.

В общем, не будет у меня нового потолка.

* * *

Вы знаете, почему у меня такое ужасное покрывало на кровати?

Потому что Чуня его копает.

Вот сейчас услышал звук, повернулся: она передними лапами орудует.

Норная собака, что с неё взять.

Что вы будете делать с этой информацией — тоже не представляю себе.

Поэтому спите безмятежно.

И не копайте покрывало.

Там ничего нет.

Проверено.

* * *

Почему-то проснулся ни свет ни заря.

Лежал, тупо уставясь в стенку кровати. Вдруг смотрю: какая-то бумажка завалилась за матрас.

Вытянул — там про пенсию.

Спасибо, господи!

Ты умеешь говорить прямо.

* * *

Вернулись мы вовремя.

Как выяснилось, у нас устанавливали счётчик воды.

Пришёл установитель. В брутальной майке, весь в телесных волосах, источает народный дух. И мы такие, все в кружевах.

Когда надо было расплачиваться, отдал ему пять тысяч, жду сдачи — пятьсот.

Он говорит:

— Я сейчас спущусь к машине, принесу вам. Но какая же у вас собачка — активная. Лает, бросается! А у меня йорк.

Йорк!

У него йорк!

Это трясущееся недоразумение. Небось, с бантиком.

Чуня аж заткнулась.

— Только у вас девочка, а у меня — мальчик! — продолжал он. — Холёсенький такой!

— Не надо сдачи, — сказала моя собака.

— Будем считать, что это подарок! — пролепетал я. — От моей суки — вашему кобелю.

— От вашего пёсика моему пёсику? — умилился он.

— Блиать! — только и смогла выдавить из себя Чуня.

* * *

Чуня никого не боится.

Даже грома.

Есть много собак, которые во время грозы забиваются в дальний угол, утыкаются мордой в хвост, дрожат. Некоторые даже писаются.

Моя — не такая!

То есть она, конечно, может описаться. Но исключительно из любви к этому делу. И моим крикам после.

Видимо, она считает, что какой-то гигантский пёс прорвался из-за кудыкиных гор к нашему балкону и там лает.

А этого мы не прощаем никому!

Поэтому она стоит на порожке и брешет в сгустившуюся летнюю тьму.

Гром ей — хрясь. Она — ему в ответ. Он — опять через несколько секунд: хрясь! Она не отстаёт.

Гром поворчит-поворчит и уйдёт за соседние дома, за Яузу или за тёмный парк. Побеждённый.

— Слабак! — скажет Чуня.

Вернётся в полёжку и начнёт:

— Когда я была маленькая, и Вы ещё не отчаялись меня воспитать, — помните, я написала в своё место? Вы схватили меня — нежную трепещущую собачку — и поволокли на кухню. Помните? Там Вы бросили меня под кухонный стол, где раньше я тоже якобы должна была спать. Ночами. Хе-хе. Ночами, я, понятно, давно уже там не спала. Но место осталось. А тут как раз пришла страшная гроза. Как бабахнет! Тьма за окном. Дождь хлещет о подоконник. Вы убежали в свою комнату, истерически вздрагивая плечами, с криком:

— Ты никогда отсюда не выйдешь!

Ну не выйду так не выйду. Притихла я, лежу.

— Бах! — говорит гром. И рассыпал стальной горох по крыше.

— Никогда не выйдешь! — орёте Вы из комнаты.

Сдавленно, надо сказать, орёте, потому что из-за грома Вас не очень-то хорошо и слышно.

— Хрясь! — грохнул второй раз гром.

На третий гром Вы прибежали. Под стол заглядываете:

— Как ты там, Чунечка? — спрашиваете. А я вам в ответ…

— Да Вы не слушаете меня! — вдруг обрывает Чуня свои воспоминания, потому что заметила, что я сижу в интернете и совсем от её мемуаров отключился.

Расплакалась и убежала.

Под трубу.

Потому что Чуня не боится ничего: ни грома, ни собак, ни людей, ни лифта.

Она боится только непонимания.

* * *

У меня, конечно, невероятно умная собака.

Чуня лежит на кухне, в солнечном пятне, а я в комнате надеваю джинсы. Она слышит звук, спрыгивает с дивана, прибегает ко мне, становится у ног. Думает, что мы идём гулять.

Я ей говорю:

— Кошечка, не дёргай меня!

Она поворачивается и убегает обратно на кухню.

Интересно, какое из четырёх слов ей сообщило, что надо вернуться к своим делам? Неужели «кошечка»?

Сказка

Вышли мы с Чуней на дневной попис. И увидели, что за нами прислали космический корабль.

Обрадовались мы, сели на него и улетели к ебени матери.

Вот и сказке конец.

* * *

Привёз Чуню на плановое усыпление. Пятый раз. К офтальмологу.

Приехал за сорок минут до прихода врача. Думал, буду первым.

Но не я один такой умный оказался.

Полна комната собак и людей.

Сорок минут Чуня безостановочно орала.

На сорок первой минуте не выдержал шарпей. И завыл.

Присоединился боксёр.

Левретка.

Дог.

И теперь лают все десять собак.

Всё-таки Чуня — звезда.

Умеет завести зал.

* * *

Сегодня я получил инсайт.

Вышел на свои километры, вдруг звонок. Звонит мой непосредственный начальник, говорит:

— Дмитрий! Вы не могли бы попросить звукрежа поставить три выпуска вашего прекрасного «Поэтического минимума» на повтор? На такое, такое и такое число.

— Извините, Виктор, вы не можете мне прислать числа через смс? А то я вышел из дома и сейчас мне негде записать.

— Могу, — отвечает мой непосредственный начальник.

Пикает смс, там даты.

Я звоню (!) звукрежу на его телефон (!), говорю: «Стас, нужны повторы на вот такое, такое и такое число. Я сейчас тебе пришлю смс».

Он говорит:

— А ты не можешь мне написать эти числа в фейсбуке? А то я потерял телефон.

Мне кажется, в этой истории всё закончено и совершенно.

* * *

У Чуни есть глупая манера.

Вот мы проснёмся, я закапаю ей в глаза первую серию лекарств, сгоняю её на лоток, она пописает, я дам ей каши с мясом, она ест, чавкает, жадничает, потом оторвётся от недоеденного, сбегает на лоток, покакает (видимо, вновь прибывшая еда уже подпирает переваренную вчерашнюю) и снова к миске.

А тут, как назло, таймер.

Я хватаю вторую порцию лекарств, с усилием отрываю голову Чуни от миски, закладываю ей в глаза мазь, прищипываю ей веки, как пельмешки, чтоб, значит, лекарство размазалось, и Чуня наконец всю свою кашу доедает.

В этом нашем каждодневном утреннем ритуале есть какая-то своя геометрическая красота.

Как в китайской чайной церемонии.

Или в брачных играх богомолов.

Если, конечно, богомолы играют в брачные игры.

* * *

Застилаю утром кровать, переношу Чуню в полёжку, пока несу, целую и говорю:

— Люблю тебя.

Чуня отвечает:

— «Люблю» в карман не положишь.

Очень практичная собачка.

* * *

Сегодня была неудачная ночь.

Сперва, засыпая, я потерял чувство реальности, а потом меня разбудили звонком в пять утра.

Из Владивостока.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович. Мы хотим поставить спектакль по вашим стихам. Под музыку Брамса.

— Какой Брамс в пять утра? — закричала Чуня, вырвав у меня телефон, и бросила трубку.

— Чуня, ты ведёшь себя неприлично, — сказал я.

— А Вы размазня! — ответила Чуня.

Было неприятно услышать такое от родной собачки.

Но Чуня вообще девушка грубая.

Трудное детство, богатая родословная, нестабильная психика.

* * *

— Чуня, — спрашиваю с утра. — Чего бы ты хотела больше всего на свете?

— Жить в приюте для собак.

Железная такса! Не разжалобить.

* * *

Как вы знаете, сегодня в Москве был ливень.

Еле успел добежать до супермаркета.

Купил там себе еды, которую надо готовить, то да сё — и вдруг вижу: беляши.

Два.

Под плёночкой.

В лотке.

Взял я их, а они ещё тёплые.

Живы пока!

Я, как известно, мяса не ем, да и вообще не ем.

А тут разомлел.

Схватил их, пошёл на кассу, еду замороженную в пакет затолкал, а беляши на вытянутой руке несу.

Они дух невозможный источают и мне из-под плёночки так по-вегетариански подмигивают. Как Колобок лисе. Но я держусь.

Вышел на улицу, а дождь пуще прежнего.

Я тогда зонтик открыл, в левой руке — пакет, в правой — зонт и беляши.

Трудно есть на ходу. Особенно когда зонтик по башке клац-клац. Но я не унываю.

Разорвал пуповину, то есть плёночку, поднёс лоток к лицу, надкусил один беляш и под дождь побежал. Под сень струй, так сказать.

Бегу, через лужи перепрыгиваю и всё пытаюсь беляш второй раз укусить.

Укусил.

И тут он вырвался на свободу и прямо на землю. Только мы его и видели.

Я лишь зубами клацнул.

Вот так и наша жизнь. Выпадет из рук. Покатится сочной мясной начинкой в лужи, дождь и грязь. Не поймаешь.

Не благодарите.

На сон грядущий.

Вот я всё время вас обзывал — то лузерами, то неудачниками.

А ведь самый главный неудачник — я.

Вы сейчас пойдёте спать со своими любимыми, холёсенькими и пригозенькими. Детишками, мужьями, жёнами, плюшевыми мишками.

А я пойду спать в кровати со своей собакой. Больной на всю голову.

Ну и кто тут неудачник?

Нет, я вас спрашиваю!

Чуня бежит мне навстречу, виляя всем позвоночником.

Я помню, что позвоночник — её слабое место. И сразу её фиксирую.

Чуня смотрит на меня своими требовательными глазами.

Я помню, что глаза — её слабое место. И сразу её кормлю, предварительно ей в глаза закапав.

Чуня спит в полёжке и видит сны, тихонько взвизгивая.

Я помню, что голова — её слабое место, поэтому переворачиваю её, чтоб она, проснувшись, забыла свой страшный сон.

Никто не любит меня.

Никто не переворачивает меня (чтоб я не задохнулся своими рвотными массами).

Никто не кормит.

Никто не помнит, что голова — тоже моё слабое место.

Всё справедливо.

Спите безмятежно.

* * *

Я уже несколько раз рассказывал, что меня преследует музыка.

В Париже играл трубач.

В Вене — аккордеонист.

На днях в Москве — я увидел саксофониста.

Он шёл и играл на переходе, подчиняясь правилам дорожного движения.

Сейчас где-то слева поёт какую-то оперную арию какая-то женщина.

Хорошо поставленным голосом.

Но женщина явно душевнобольная.

Мне нравится, что мир раскрепостился настолько, что всё время звучит.

Но почему всё время в моём присутствии?

* * *

Опять вышли на вечерний быстрый попис, и опять Чуня яростно облаяла всё: четвёртый этаж, третий, баул у чужой двери, почтовые ящики на первом, тень соседа, самого соседа, окно и мрак за окном.

Когда наступит время и Чуня побежит по огромному гулкому коридору Вечности, где нет ни памяти, ни сожалений и даже ни одного баула за углом, а только эхо, эхо, она облает и Вечность.

— Ты вообще кто такая? — спросит Вечность.

— А ты кто такая? — воспоследует ответка. (Чуня это умеет.)

И я вас уверяю. У Вечности отвиснет челюсть.

* * *

«Когда воротимся мы в Портленд, Нас встретит родина в объятья.

Но только в Портленд воротиться Нам не придётся никогда».

Была такая песенка.

Папа мой её любил в молодости.

Так вот.

Это моя песенка.

Приехал, открыл некоторые сообщения, которые не мог открыть в Германии. И ещё посмотрел письма «Вконтакте». Вот несколько:

1. Я вас люблю.

2. Здравствуйте. Преследую Вас не очень давно, но уже привыкла к Вашим негативам и всё собираюсь это как-то исправлять.

3. Вы жирный.

Почему я не умер в воздухе?

* * *

Лежим с Чуней уже час, не можем встать.

— Мне нравятся солнечные пятна на потолке! — говорит Чуня.

— Это лето, Чуня, — отвечаю я.

* * *

Не могу не поделиться.

Лёг спать, выключил свет и вдруг понял, что не помню, где нахожусь.

В другой стране, в другом городе?

Тридцать секунд (а это много) плыл в беспамятном пространстве.

Пока не вспомнил, что в Подмосковье.

Быть не в себе — отдельный труд.

Быть не в себе — всегда геройство.

Спите безмятежно.

* * *

Вообще, Чуня очень покорная. Точнее так. Не вообще (потому что она не покорная вообще-то), а мне. Моей господней воле.

Но, видимо, тот раствор, который я мешаю, как старый колдун, и который живёт только двенадцать часов, как цветок на сказочном болоте, щиплется.

И когда она видит, что я достаю шприц (пластмассовый, без иглы) и набираю туда эту хрень, она сразу уходит из кухни.

Я говорю: «Чуня, ко мне!» Она не слышит.

Я знаю правило: нельзя позволять собаке ослушаться.

Поэтому говорю на тон выше: «Чуня, ко мне!»

Чуня приходит из комнаты, но ложится в коридоре.

Тогда я сажаю голос совсем на низы и зловеще басю: «Быстро!»

Чуня вылезает из полёжки и ковыляет в кухню. Там она останавливается в метре от меня, и уже никакие басы или, напротив, визги не могут её сдвинуть.

Приходится волочь к себе за ошейник. А она ещё и упирается!

— To die, to sleep; to sleep, perchance to dream[1]… — читает она по-английски.

Ин зис!

Из дневника Жозефины Тауровны

У меня есть скверная привычка. Выскакивая на поводке за дверь, я сразу лаю.

Но там никого нет.

Я лаю на пустоту.

В углу даже ничей бесхозный баул не стоит.

Но для меня это принципиально.

Старый толстый дурак тоже лает на пустоту.

Вот, например, сейчас.

Прочитал несколько материалов про баррель, шмаррель, курс рубля. Прижух. Говорит:

— Чуня! На какие шиши я буду тебя кормить и лечить?

— Ну придумаете что-нибудь! — говорю я.

* * *

Вообще, Чунин ум меня поражает. Я всего лишь кладу в сумку графики её лекарств, получаю смс, что моя приятельница, которая помогает Чуню возить к врачу, уже подъехала, надеваю на собаку ошейник с поводком, вывожу её на улицу.

Иду обычным нашим маршрутом и вдруг замечаю, что Чуня смотрит в сторону проезжей части и как-то выше, чем требуется.

И тут меня озаряет: она выглядывает машину.

Но как она догадалась?

Зато в машине ум уходит и возвращается дурной характер и мстительность.

Чуня говорит:

— Ох, накрутит вам хвоста Вера Владимировна, ох, накрутит.

— За что же, Чунечка? — спрашиваю я испуганно.

— За то, что плохо обо мне заботитесь! — говорит Чуня.

И я не знаю, что ей возразить.

* * *

Вот сейчас прочёл, что собаки не понимают слов, а только интонацию. И хочу сказать: неправда.

Проходил пять минут назад мимо Чуни, которая что-то делала непозволительное. Сказал ей совершенно «белым» голосом, без интонации, почти себе под нос: «Чуня, если ты сию минуту это не прекратишь, то получишь по жопе».

Так Чуня не только прекратила делать, но и под трубу убежала.

А ведь сложноподчинённое предложение с придаточным условием для собачки, согласитесь, конструкция всё-таки достаточно сложная.

* * *

Забыл рассказать.

Тут на днях встречался с одним человеком.

Он приехал из Канады, давно просил меня о встрече. Вот я и снизошёл.

Думаю, пусть потом всю жизнь об этом вспоминает. Своим детям рассказывает. Как он со звездой встретился.

Пришёл.

Зашли мы в «Николай» (это пироговая, кто не знает). Там подходишь к стойке, заказываешь, сам берёшь и потом за столик садишься.

Он сказал: «Мне вот этот пирог!» и за столик бежит.

— Алё! — говорю ему я. — Вы пирог не забрали!

Он пирог взял, говорит: «Ах, совок не истребим».

Я говорю:

— У вас эмигрантский комплекс. Тут как в «Старбаксе». Каждый забирает сам. Это такая идея. Причём тут совок?

Он улыбается так снисходительно. Типа, всё ясно. «Патриот нашёлся!» И главное, прав. Не люблю я, когда Родину так просто, ни за что, ругают.

Ну ладно, думаю. Собственно, не за этим пришли. Главное — что он детям потом будет рассказывать. Обо мне.

Смирил гордость патриотическую, сел, ему царственным жестом на соседний стульчик показываю — дескать, садитесь, Россия большая, всех кормит!

Он садится. Пирог клюёт, как больная птица. Потом отрывается от него и говорит:

— О чём вы хотите меня спросить? Что вам про меня интересно?

И тут моя челюсть упала на стол.

* * *

Читаю Докинза.

«Шимпанзе решает проблемы секса, используя власть; бонобо решает проблемы власти, используя секс».

Только хотел вас спросить, кто вам ближе, шимпанзе или бонобо, как вспомнил, что вы вообще уже секс не используете.

Извинити.

* * *

Кстати, о Толстом.

На его диких детских рассказах меня учили читать.

— Дима! — говорил папа. — Ну-ка неси книгу!

Я начинал рыдать прямо у шкафа.

Открывал тёмные от времени дверцы, доставал детгизовскую книжку. «Рассказы для детей. Лев Толстой». И рыдал.

Но папу это не смягчало.

— Идиот! — шипел он. — Явно тебя в роддоме подменили.

Я не знаю. Может, и подменили (я всегда мечтал, что я случайно потерянный в камышах принц), но этот ад я не забуду никогда.

Не прощу тебе, Лев Николаевич!

Ни единой сливовой косточки.

* * *

Вот это, я понимаю, таксочка!

И жирная (я-то свою не кормлю, это общеизвестно), и спокойная, и с глазками у неё, наверное, всё в порядке, и идёт рядом. С ослабленным поводком.

Я у Чуни никогда не видел, когда мы идём, ослабленного поводка. Всегда до упора.

Всегда впереди.

Ну если только поссать остановится. Или убить кого-то.

Из дневника Жозефины Тауровны

Мой вам совет.

Не заводите себе старого толстого дурака! Себе в убыток.

Вышли мы сегодня в сумерках поссать.

Так я бегу сзади него (он даже не смотрит), и только я решила какое-то лежащее без присмотра говно съесть, он сразу карабином на рулетке поводка «клац!» — и всё.

Зафиксировал.

Как он догадался?

Загадка.

В общем, сижу одна, без говна, полная разочарований.

Самое обидное, что даже не оглянулся!

* * *

Мне скоро поставят памятник.

«Смирение» будет называться.

Напишешь пост в фейсбук. Про то, что варишь Чуне кашу. Сразу придут люди.

«Почему варите, а не замачиваете с ночи?», «Почему кашу, а не макароны?», «Вы уверены, что варите хорошую?», «А вот моя мама кашу варит не так!»

Я так и вижу этот памятник.

Мужская фигура, из белого мрамора, метр на метр.

В руках — котелок.

На постаменте — комментарии.

Между тем — каша сварилась.

Вы были правы. Так себе.

* * *

Давным-давно, когда мне ещё было лет восемнадцать, мы ходили с моей мачехой в ЦДЛ. Был такой ресторан в Доме Литератора.

И вот, когда мама в этом ресторане напивалась и, важно шествуя в туалет (я тоже шёл рядом, только в другой), останавливалась у некоторых столиков, то говорила, со значением, из чисто хулиганских побуждений: «Как хороши, как свежи были розы!»

Потом нас из ресторана выводили.

Иногда мне кажется, что я вернулся в свою молодость.

И теперь, проходя мимо ваших столиков и слегка качаясь, говорю вам именно этот текст.

— Как хороши, как свежи были розы!

Но меня почему-то никто не выводит.

Обидно.

* * *

Кругом психи. (А не только тут.)

Увидел старого знакомого, влюблённый домик.

Сфотографировал его, вдруг вижу проход мимо него, пошёл. Огибаю домик, а с заднего торца стоит человек и молится. Реально. Осеняет себя крёстным знамением и кланяется. На дом.

Господи, куда бечь?

* * *

Я людей ненавижу и на месте стоять не могу. Поэтому и на метро не езжу.

А тут пришлось мне заказное письмо получать.

Прибежал на почту.

— Тут? — спрашиваю?

«Нет, в торце».

Бегу в торец.

Тут? — спрашиваю.

Нет, средний подъезд.

Прибежал. Передо мной только один мужик.

Повезло, думаю.

А он тётке в окошечке и говорит:

— А вот на это письмо сколько марок?

Она:

— Надо взвесить.

И неторопливо так идёт взвешивать.

Вернулась.

Он говорит:

— А на это письмо сколько марок?

Она:

— Надо взвесить.

(Бля, думаю, — глаза отвёл, стою, только квитанция в руках у меня нервно подёргивается.)

— А это? — продолжает дядька.

И новые бумаги с конвертом протягивает.

— Спокойно! — говорю сам себе. — В конце концов ты только одно письмо пришёл получать, а он вот сколько отправляет. Это, наверное, дорого. Терпи.

Сразу скажу, жизнь меня сегодня не баловала. Тётка за окошком аж раз пять ходила взвешивать. Потом говорит: «Всё?»

— Всё! — отвечает дядька.

— С вас 68 рублей 60 копеек! — говорит она.

Я побледнел. А она смотрит на мою квитанцию и говорит:

— А вам не сюда! Вам в торец.

Я думал, меня удар хватит.

Но не хватил.

В общем, получил я это письмо.

* * *

Едем с моим другом Ваней в машине.

Он везёт меня к себе.

Из моего пыльного ада.

Вдруг машина начинает барахлить, мы из какой-то тяжёлой пробки на Павелецкой набережной съезжаем на обочину.

Он идёт проверять мотор. Возвращается, садится, говорит: «Вроде всё нормально».

Пытается завезти машину, а она не заводится.

Второй раз, третий, ещё раз. Сидим.

Он говорит: «Надо вызывать техпомощь. Надо же было ей сломаться, когда я везу именно тебя…»

Вдруг в меня входит такая сила, что я говорю: «Сейчас заведи!»

И машина заводится.

Хе-хе.

* * *

Я бы многое отдал, чтоб узнать, что у Чуни в голове.

Но предполагаю, что это знание меня разочарует.

…О, мушка! …Мушка! …Каша! …Опять мушка! …

Но когда она засыпает, её маленькая (не больше сплющенного авокадо) голова видит сны. И тогда Чуня становится гениальной.

Она видит, как она бежит, одна-одинёшенька, по тёмному лесу, по узкой тропинке, где вокруг только туман и бурелом. И чьи-то зелёные глаза поблёскивают из тумана. И чей-то вой раздаётся вдалеке.

Устали Чунины короткие ножки, но дорога ещё длинна.

И думает Чуня долгую, как дорога, думу.

Примерно о следующем.

«Надо перестать злиться. Нельзя злиться на то, что не любят нас. Сколько людей, собак, кошек (хотя я про кошек ничего толком и не знаю) сгинуло, умерло, окостенело, остеклено глазами, вытянулось в морде после смерти — до нас. И все они злились. „Недолюбили нас! Недодали. Не всучили счастливый билет!“

Когда-то я узнала (мне старый толстый дурак рассказал), что на картине Ван Гога „Вороны над пшеничным полем“, которая висит в Амстердаме, самое гениальное — не цвет (хотя он прекрасный), не вытянутая композиция, не сами жирные мазки (они называются пастозными), а дырка в основании одной из ворон. Там, где сходятся крылья. Надо сказать, нарисованные самым схематичным образом. Как дети рисуют. Просто галочкой.

Это можно увидеть только, если ты глядишь на подлинник. Репродукция этого не передаёт.

Вот этот удар черенком кисти — видимо, от отчаяния, когда Ван Гог понял, что ничего у него не получается, — и есть самое главное.

Любовь — это удар черенком в густопастозную мазню жизни. Жизнь — это удар черенком кисти в схематичную ворону. Ворона — это только ворона, но только этот удар и делает ворону живой. А картину — по-настоящему притягательной и гениальной.

Чем уж гениальной: приближающимся ли безумием, испорченностью, этой досадной бракованностью? — нам не понять.

Только без этого удара черенком кисти ничего бы не было.

Поэтому не бойтесь уродовать свою жизнь, без этого ваша жизнь будет один сплошной Шишкин. „Утро в сосновом лесу“. А я не люблю Шишкина!»

Так выспренне думает моя собачка (вы уж простите её, она вообще не семи пядей во лбу), но тут дорога в лесу обрывается, и Чуня моя просыпается.

— О, мушка! Мушка! Каша! Опять мушка! — снова думает она.

Я бы многое отдал, чтоб узнать, что у Чуни в голове.

Но предполагаю, что это знание меня разочарует.

Из дневника Жозефины Тауровны

Старый толстый дурак вчера поставил лохань с килограммом сваренной мясной каши в морозилку. Каша, на секундочку, моя.

Теперь пытается её расковырять.

Ножом.

Но каша уж больно хорошо схватилась.

Как бетон.

Почему-то я не удивлена.

* * *

Опять заснул сейчас днём на час.

Приснилось, что Чуня нассала в прихожей, рядом с ботинками, я пытаюсь её надёргать за уши и не получается.

Проснулся расстроенным.

Дмитрию Менделееву приснилась периодическая таблица. Пьеру Безухову хрустальный глобус. А мне про ссаки Жозефины Тауровны.

Как измельчал народец, как обмелели сны!

«Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти всё двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали её, иногда уничтожали, иногда сливались с нею… В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растёт, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает».

* * *

— Бедный мой ребёнок! — говорю я, когда закапываю Чуне первое лекарство, от которого Чуня начинает бегать, как подстреленная.

Что говорит Чуня на моё «бедный мой ребёнок», я даже не хочу переводить с собачьего языка на русский.

Наверное, что-нибудь диссидентское.

* * *

Вы всё про школу? Про Первое сентября? Про то, как вы туда ходили? И какой там бантик на вас был?

Вот вам тогда.

Когда я четыре года работал в школе, у нас была своя «молодёжная» малая учительская. Я (25 лет), Татьяна Юрьевна (26) и Оксана Вадимовна (тоже 26).

Мы старались в «большую» учительскую не вылезать.

Но иногда приходилось.

Зайдёшь так, бывало, туда, журнальчик положишь, и сразу обратно.

Но и до нас долетало.

Только мы расположимся с Татьяной Юрьевной и Оксаной Вадимовной о методике преподавания русского языка поговорить, как открывается дверь и вбегает Нелля Семёновна (тоже молодая девка, к слову сказать) и кричит:

— Бля! Как же они меня все достали! Представляете, Дмитрий Борисович? Там сейчас в большой учительской Матильда Петровна (а ей лет шестьдесят уже было, это я для вас в скобках сообщаю!) пришла в белой кофточке. Кружевной. Все её обступили и ну хвалить! Ах, как, — говорят — она вас, Матильда Петровна, освежает!

Тут Нелля Семёновна делала мхатовскую паузу и добавляла:

— КАК БУДТО ЧТО-ТО ЕЁ ЕЩЁ МОЖЕТ ОСВЕЖИТЬ!

Вот так и вы.

Какие тут ещё воспоминания про Первое сентября?

Про ваши бантики.

Вам о душе пора думать!

* * *

Проснулся от того, что в комнате стояла лошадь. Перебирая копытами. Вся в песчинках и поцелуях.

— Я пришла к поэту в гости! — сказала она.

— Я не поэт, я эссеист, — ответил я.

— Тогда извини, ошиблась, — лошадь повернулась и громко стуча копытами пошла по паркету к двери. У двери она остановилась, повернула башку и сказала:

— Хорошая у тебя собачка! Чуткая!

Дверь закрылась, и тут как раз Чуня вылезла из-под одеяла.

— Я ничего не пропустила? — спросила она.

— Нет, ничего. Охотничья ты моя, — сказал я.

— Тогда пойду поссу, — завиляла она хвостиком.

— Конечно, сходи поссы, — ответил я.

Чуня спрыгнула с кровати, поковыляла в сортир, но на полпути прилегла в солнечном луче и заснула.

Хорошая собачка. Активная!

Из дневника Жозефины Тауровны

Лошади не было.

Лошади не было.

Лошади не было Лошади не было Лошади не было.

А вы, суки, были.

* * *

Выяснилось, что сегодня последний день подписания договора.

Осталось два часа до закрытия бухгалтерии.

Мой редактор мне объясняет: «Вы выйдете из Тульской, пойдёте под мостом, одним путём, там люди по нему бегут, как муравьишки!»

Вышел из Тульской, иду по той дороге. Пустыня.

Я звоню редактору, говорю:

— Полина, вам бы книги писать. По зоологии.

Но договор только что подписал.

Озяб, как стрекоза.

Муравьишки, бля.

* * *

Были вчера в гостях с Чуней. С ночёвкой.

К часу ночи мне говорят:

— Завтра дам тебе дубликат ключей. Чтоб ты мог, когда меня нет, приходить!

К двум:

— Вот открой ящик. Выбери там себе драгоценности. Носи на здоровье!

Утром проснулся, мне сразу говорят:

— Тебе пора!

— И эту свою — как её? — Жужу забирай!

Хорошо хоть при выходе не обшмонали.

* * *

Пошёл в аптеку, купил «Макситрол». По старинке. Пошёл ножками. Купил ручками.

— И правильно! — говорит Чуня, когда я вернулся. — Я за традиции!

— А ещё за что ты? — спрашиваю.

— За божественное! — отвечает Чуня. — Очень я люблю про божественное слушать.

— Ну слушай тогда! — говорю я Чуне. И читаю.

Взял Чуню и переставил её. В угол.

Пусть постоит и подумает.

Мордой в угол.

— Я буду строить стену! — говорит Чуня из угла.

* * *

Чуне вообще-то строго-настрого запрещено лаять под одеялом, когда мы оба спим.

Даже на дворника, который метёт листву под балконом.

Но если очень хочется, то можно! — решила Чуня.

Поэтому я сегодня не сплю с шести утра.

* * *

Когда я был маленьким и мы летом жили на генеральской даче, я спал в самой большой проходной комнате. Сестра и прабабушка — в маленькой комнате, возле зимней веранды, бабушка — в средней, возле летней, а я в большой.

Опускалась ночь. Шумели деревья на огромном участке, качали головой.

И мне становилось страшно.

— У — у! — говорил лес. — Тихой сапой идёт, перепрыгнув через высокий забор на задах участка, минуя тополиную алею, давит землянику и цветник, качается на ветвях яблони нечто, чему нет имени.

У-у…

Отсутствие имени особенно пугало.

И вот уже не сирень скребётся в окно отцветшей веткой, а кто-то внимательно глядит на тебя из тьмы и елозит скрюченным указательным пальцем по стеклу. То ли человеческим, то ли звериным.

И когда мне становилось совсем уже страшно, от тяжёлых перешёптывающихся деревьев, от скрипа веток по стеклу — я вставал и прибегал к бабушке, в её спальню. Прибегал и ложился к стенке. И тогда страх уходил.

Только комары очень мешали.

— Сейчас! — говорила моя молодая бабушка (ей и было всего-то пятьдесят, как я сейчас понимаю, а мне уже казалось, что всё прошло, окончилось, рассыпалось сгнившей земляникой) и доставала из рассохшегося слегка шкафа — из его глубины (о, это долгие зимние месяцы, когда дача стояла закрытая, со ставнями на глазах, с мышиным переплясом, с воем соседней, ещё не убитой, собаки Белки на соседнем участке)«Тройной одеколон». И мазала им себя, меня и даже стенку кровати.

А я думал:

— Какая страшная судьба! Вариться в сложных алхимических ретортах, переливаться из одного стеклянного шара в другой, проходить непонятную химическую реакцию (впрочем, я слов таких не знал, а только смутно догадывался), — лишь для того, чтоб служить защитой от комаров.

Никто не поцелует тебя, обволокнувшего душным облаком шею, никто не вдохнёт твой тройной запах, никто не воскликнет: «Ах, как хорошо!»

Только загудит насекомое и летит прочь, уже тлетворное. Навсегда раненное тобой.

И там и умрёт. В чаще.

Вот так и вы.

Напишете текст в фейсбуке, а он сгинет навеки.

А вы сидите на пятках, ждёте рассвета. И сочувствия.

А нет его. И не будет.

Обидно, я понимаю.

Хе-хе.

Из дневника Жозефины Тауровны

Пока вы приходите в себя от величия старого толстого дурака, спешу сообщить вам, что сегодня я нюхала цветочки.

Спокойной ночи.

* * *

Получил гороскоп.

В первом же абзаце читаю.

«Дмитрию же в связи с этим обстоятельством нужно знать следующее. Он, как и многие люди третьего лунного дня, обладает способностью к астральному воздействию на своё окружение. То есть он может быть и „добрым волшебником“, и источником энергетических атак».

Кажется, я знаю, про какие энергетические атаки идёт речь.

* * *

— Ты чего, матушка? Сбрендила? — сказал я Чуне, обнаружив её яростно лающей под пледом.

И уже задним числом понял, что это отличное название для книги.

Про неё.

* * *

То мне присылают продуктовые посылки (икорка там, севрюжка).

То ставят деревянные новые окна и балкон со стеклом в пол. Оплатив их.

То вот приехали заделывать откосы.

И опять забесплатно.

И вместо того чтоб культурно отдыхать в фейсбуке, я должен опять общаться со штукатурами и малярами.

Прекратите пытки!

* * *

Сидим с Чунечкой тихо-мирно, никого не трогаем, она бьётся головой о дверь, я пишу на Юрия Владимировича анонимку.

Вдруг звонок.

На пороге сосед. С бумажкой в руках.

— Это ваше говно? — спрашивает. — На третьем этаже нашли.

И так мне под нос бумажку.

Я отпрянул. Говорю:

— Не моё!

Он говорит:

— Ну, в смысле, вашей собачки!

Чуня выбралась из полёжки, подошла, понюхала.

— Нет, — говорит, — не моё.

— Ну извините, — говорит сосед.

Поговорили о Климте, ушёл.

— Чуня, — спрашиваю. — Это что было?

— Люди такие люди, — отвечает собачка. — Вы ведь читали фейсбук? Они даже день траура без того, чтобы не облить других говном, не могут прожить. У них это называется «полемика». Обезьяны. Что с них взять. Гоминиды.

* * *

Как известно, все на свете любят Чуню больше, чем я.

А Чуня больше всего на свете любит правду.

Тут заснул днём. На часок. Вниз лицом.

Проснулся, Чуня смотрит на меня и говорит:

— Хорошо вы опухли. Ничего не скажешь. Будет что сегодня на лекции народу показать!

И ведь не возразишь.

* * *

Пошёл есть огурец с котлетой на кухню, вдруг услышал стук капель. Подумал, что опять меня заливают соседи. Оказалось, дождь за окном.

Пошёл, поев огурец и котлету, в комнату через коридор, услышал через туалет (сегодня такая тема, извините) детский голос.

— У — у! — говорит звонко ребёнок, видимо, сидя на толчке и болтая ногами. Опять же у соседей.

Вот такие вот голоса.

А у вас какие?

Как у Жанны д'Арк?

* * *

Делать откосы приехали с утра.

Я не ожидал.

Выхожу такой. На глазах — огурцы, для свежести. На лбу — компресс (ночи чреваты сюрпризами).

Мой товарищ Ваня и его друг втаскивают мешки, инструменты, ещё что-то непонятное. Собака лает, я морщусь, огурцы на веках придерживаю.

Ваня говорит:

— Чёрт, мы забыли купить ведро. Для раствора. У тебя есть ведро?

Я говорю:

— Ну возьмите вот это, в котором цветы. Цветы выбросьте, а ведро возьмите.

И на вазу показываю.

Ваня говорит:

— А я и забыл, какое ты бессмысленное существо.

И в этот момент мои огурцы падают.

* * *

Везу Чуню усыплять. К Вере Владимировне. Офтальмологу.

Я её панически боюсь, поэтому приоделся.

И Чуню приодел. Бантик повязал.

Правда, она его в машине сорвала.

— Пусть меня полюбят чёрненькой! — говорит.

* * *

Разговаривал сегодня с человеком, который меня хочет пригласить куда-то читать. По скайпу.

— Мне, — говорю, — в мои сорок семь лет уже трудно ездить. Вам это должно быть понятно. Вам же уже шестьдесят.

Он (с возмущением):

— Мы ровесники!

Я:

— Ну, я округлил!

* Кажется, я никуда не еду.

* * *

Сейчас я окончательно ухожу спать.

Но не могу не заметить. Где бы Чуня ни лежала — на кровати, у себя в полёжке у кровати — когда я иду в душ, выйдя оттуда, я всегда нахожу Чуню, ждущую меня у двери.

Что это?

Материнский инстинкт, стадное рабское чувство, неверие в меня, вера в меня, убеждение, что я без неё пропаду?

Просто тупое желание быть рядом?

Надежда, что я никогда не выйду, и она сможет взломать холодильник?

Но меня это всегда очень трогает.

Любовь вообще — дурочка.

* * *

Сегодня Чуня не лаяла под одеялом.

Просто стала себе лапку вылизывать.

Лежит у меня под боком и вылизывает.

И головой своей маленькой, прелестной, бархатной швырк-швырк мне по печени.

А она у меня и так нездоровая.

В общем, проснулся я опять недоспав.

Хорошая у меня собачка! Неугомонная.

* * *

Вышел из дома.

Иду.

Навстречу мать с ребёнком.

Он идёт, сшибая палкой листья на асфальте.

Говорит:

— Дай мне последний шанс.

Она:

— Нет.

Он (нараспев):

— Пос-лед-ний.

Хороший мальчик. Прям как я.

* * *

Пришёл домой, Чуня прыгает, говорит:

— Вы обратили внимание, что я не написала на пол в коридоре?

Я говорю:

— Чуня, ты половозрелая, пожилая сука. У тебя есть лоток. За четыре часа до моего прихода я тебя выгулял. Почему я должен гордиться тем, что ты не нассала на пол?

Чуня обиделась, ушла в полёжку.

Теперь сидим, не разговариваем.

Настоящая женщина!

* * *

Однажды один дурак решил, что Чуня очень любит плавать. Наполнил ванну и туда её запустил. Что было с Чуней — не передать. Она истошно задвигала лапками и закричала.

Я выхватил её из ванны, закутал в одеяло и прижал к себе. Она сильно дрожала.

Вопрос.

Что будет делать Чуня, если я сейчас наполню ванну, сам туда лягу (все 160 килограмм) и возьму её к себе?

* * *

Запричитала во сне Чуня, я сказал ей «тихо, тихо», и вот результат: она спит, а я нет.

А я так рассчитывал проснуться в десять.

* * *

Закапал Чуне последнюю порцию лекарств.

— Вы меня усыпите? — говорит она сквозь сон.

— Усыплю-усыплю, — отвечаю я. — Спи-спи.

* * *

Чуня всё-таки дура.

Вернулся со своих предварительных километров, разбитый, всё болит, шарф снял, бросил, прошёл, не раздеваясь, на кухню, взял шприц для закапывания в глаза (тот, щипучий, который Чуня ненавидит), прошёл в комнату, сел на кровать, без сил. Чуня радуется, бегает вокруг, на кровать со всей дури карабкается, хвостиком машет, пыхтит.

Вскарабкалась — а тут я.

Со шприцом.

* * *

Давным-давно, когда вы все ещё были молодыми и маленькими, я, собираясь в дальнюю поездку, чтобы не травмировать Чуню, выставил провожающего с чемоданом за дверь (Чуня не доверяет моим чемоданам), а сам сделал вид, что остаюсь, сел на диван, демонстрируя этим Чуне, что опасность миновала и что я никуда не еду.

Через минуту в тёмном коридоре я стал спешно надевать чёрные ботинки (у меня там стояло две пары: зимние и осенние), путаясь в шнурках и глухо ругаясь.

Чуня лежала под пледом и сверлила меня взглядом.

Сказав: «Жди меня! Скоро вернусь!», я закрыл за собой дверь, услышал вой собаки и через пять часов был в Париже.

На третий день после прилёта — на Коровьем острове, устав ходить по чужой, на непонятном языке говорящей стороне, — я сел на скамейку у каменной стены, бросил взгляд на свою обувь и увидел, что уехал в разных ботинках.

Когда нам придётся умирать, мы попытаемся обмануть наших близких, наденем разные ботинки, улетим чёрт знает куда, сядем на лавочку и тупо уставимся на воду реки. К нам подойдёт человек, и мы, повинуясь странному порыву, зачем-то пожалуемся ему:

— Я тогда случайно надел на ноги разные ботинки.

— Это неважно, — ответит Харон.

А из его лодки навстречу нам выбежит виляющая всем позвоночником от радостного перевозбуждения наша собака.

* * *

На прощание.

Всё-таки культура пошла в массы.

Я сегодня читал только Заболоцкого. Хотя надо было читать стих кого-то из обэриутов и один — свой.

Когда я прочёл только Заболоцкого, ведущий сказал:

— А ваше?

— Двадцать баксов! — ответил я и сел на место.

Зал засмеялся.

Ничто не проходит бесследно.

Свой след я оставил!

* * *

На Чуню с утра сошла непонятная мечта: не стала писать в лоток. То есть заходит и стоит там. Как пень.

Я уж её и лестью, и дубьём — всё напрасно.

— Ладно, — говорю. — Выходи из туалета.

Она выходит, халёсенькая такая, хвостиком повиляла, сразу присела и нассала лужу в коридоре.

Я говорю:

— Чуня?! Это что?

Она говорит:

— Это акция. Напишите об этом в фейсбуке.

Я говорю:

— Ты с ума сошла? Если я сейчас напишу об этом в фейсбуке, меня и тебя разорвут.

А она говорит:

— Меня — нет. Меня народ любит!