Всё сбудется — не завтра, не сегодня,

не в этой жизни и не после смерти…

Но боже, как горит твоя изнанка,

что мне всё кажется, что мы с тобой бессмертны.

Как тот — другой — трепещущий у школы,

измятый весь, с пурпурной головой

(да не измятый ты — лиловый ты, лиловый,

вульгарный, страшный,

чёрный, чёрный —  мой!).

А был ещё один — с чуть розоватой кожей,

когда я тоже выбился из сил

и только повторял: о боже, боже, боже…

Мне кажется, что был ещё — четвёртый,

но я его забыл.

Да нет же, вот и ты —

меня в конце предавший

(ну, пусть на площади, ну пусть перед народом),

зато я помню, как ты сладко пахнешь —

то кашей гречневой, то молоком, то мёдом.

— Я, столько лет к вам всем протягивавший руки,

как будто требовавший не любви, а денег, —

да неужели я не вынесу разлуки,

особенно когда она — навеки.

За то, что вы — своей мужской работой,

меня с ума сводили ежедневно,

за то, что пахли вы — мужским и крепким потом,

мы с вами встретимся — (все сразу!) непременно.

…Но что-то мне сегодня подсказало:

не в этот раз и не на этом свете.

Нет, мой бесценный, это ты — бессмертен,

а я в тебе — умру, тридцатилетним.

За вас за всех —

трепещущих у школы,

сгоревший весь, с изнанкою лица…

— Да не сгоревший я, — лиловый я, лиловый,

пурпурный, розовый, багровый — до конца…