За то, что ты — не абы как, а трижды —

вдруг вспыхнувший в моей июньской тьме,

я всё равно тебя — когда-нибудь увижу:

в гробу, в России, в дочери, во сне.

Я тебя обожаю… За то, что — имперский, тяжёлый,

засучив рукава, так насмешливо, так безнадежно

ты смотрел на меня

(слишком красный и слишком лиловый) —

ты за это за всё

мне приснился вчера — белоснежным.

Дорогой мой, желанный, единственный, счастье моё! —

всё, что я обещал, — всё сбылось (только всё как-то слиплось, слежалось…).

…Но зато — о, как долго томилось

мужское твоё молоко,

как смешно и по-детски оно

на твои рукава — проливалось.

Я искал тебя — всю свою жизнь на таком подмосковном ветру,

я писал тебе длинные письма, но всё бесполезно.

— Я увидел тебя в первый раз — в одна тыща затёртом году,

а теперь ты меня положил

на лопатки — на тёплую землю.

Так что — я ненавижу тебя…

И за весь мой истерзанный вид,

за шиповник, несбывшийся мой, и за весь твой volksvagen позорный…

(…дорогой мой,

бесценный,

родной —

у тебя ничего не болит?)

— У меня ничего не болит,

я хотел бы — в четвёртый, в четвёртый!..