Да, вот именно так (а никак по-другому)

ушла расплевавшись со всеми моя затяжная весна,

и пришла — наконец-то — моя долгожданная зрелость.

Только что ж ты так билось вчера, моё сытое хитрое сердце,

только что ж ты так билось, как будто свихнулось с ума?

…Я стою на апрельской горе — в крепкосшитом военном пальто,

у меня есть четыре жизни (в запасе), у меня есть письмо от тебя:

«Здравствуй, — пишешь мне ты, — я серьёзно больна,

И у меня нет жизни в запасе. Завтра у меня химиотерапия.

Однако я постараюсь выжить, я буду бороться.

Ты же — постарайся быть счастлив.

Живи, по возможности радостно.

И ничего не бойся.» — Ну вот я и стараюсь.

Ну так вот и старайся — вспотевший, воскресший, больной

записать эту линию жизни на рваной бумаге

(электронной, древесной, зелёной, небесной, любой)

и за это я буду тебе — как и все — благодарен.

Сколько счастья вокруг, сколько сильных людей и зверей! —

…вот приходит Антон Очиров, вот стрекочет Кирилл Медведев,

а вот человек (пригревшийся на раскалённом камне), несколько лет нёсший возле меня свою добровольную гауптвахту,

с переломанной в детстве спиной, сам похожий на солнечную саламандру,

на моё неизменное: «бедный мой мальчик»,

отвечавший —

«нет, я счастливый»…

Эти люди стоят у меня в голове,

кто по пояс в земле, кто по плечи в рыжей траве,

кто по маковку в смерти, кто в победе своей — без следа.

Эти люди не скоро оставят меня навсегда.

Ну а тех, кто профукал свою основную житейскую битву

кто остался в Израиле, в Латвии, в Польше, в полях под Москвой,

мы их тоже возьмём — как расстрелянную голубику

на ладонях, на солнечных брюках и юбках, — с собой.

…Мы стоим на апрельской горе — в крепко сшитых дурацких пальто,

Оля, Настя и Рома, и Петя и Саша, и хрен знает кто:

с ноутбуком, с мобильным, в берёзовой роще, небесным столбом,

с запрокинутым к небу прозрачным любимым лицом

(потому что все люди — с любимыми лицами — в небо столбы).

Я вас всех научу — говорить с воробьиной горы.

— Здравствуйте, — скажет один. — Я — единственный в этой стране

защищавший поэзию от унижения,

наконец-то готов подписаться под тем, в чём меня упрекали:

— Да, это всё не стихи,

это мой живой, столько-то-летний голос,

обещавший женщине, которую я любил, сделать её бессмертной,

а не сумевший сделать её даже мало-мальски счастливой…

— Здравствуйте, — скажет второй, — если когда-нибудь в дымный апрель

выпив полбутылки мартини (или чего вы там пьёте?)

вы вдруг вспомните обо мне, затосковав о своей несбывшейся жизни, —

НЕ СМЕЙТЕ ОТКРЫВАТЬ МОИ КНИГИ,

НЕ СМЕЙТЕ ВОСКРЕШАТЬ МОЙ РАССЫПАННЫЙ ГОЛОС,

НЕ НАДО БУДОРАЖИТЬ МОЙ ПРАХ.

— Потому что я любил вас гораздо больше, чем вы меня, — скажет четвёртый, —

да и нужны вы мне были, гораздо больше, чем я был вам нужен,

и поэтому я не буду вырывать у вас палочку победителя.

(да и какой из меня теперь победитель?).

…Однако,

так как на роль человека с трудной мужской судьбой претендую всё-таки я,

то всё, что останется мне, — это выйти вперёд,

наклониться к людям (ближе других) и сказать:

— Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые…

Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы.

Так что постарайтесь жить — по возможности — радостно,

будьте, пожалуйста, счастливы и ничего не бойтесь

(кроме унижения, дряхлости и собачьей смерти,

но и этого тоже не бойтесь).

Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,

кто остался в Париже, в больнице, в землянке, в стихах под Москвой,

всё равно соберут, как рассыпанную землянику,

а потом унесут — на зелёных ладонях — домой.