Глава 26. Петербург, наши дни.

Петербург встретил Таисию туманом, который рассеялся, стоило ей выйти из такси на Никольской площади.

Фруктовые деревья усыпали белые цветы, солнце играло с водой в каналах, и выписывало причудливые иероглифы на стволах старых кленов над каналом Грибоедова.

Все было привычно, прекрасно, как всегда.

Никольская колокольня отмечала время перезвоном и глухими ударами колокола, а кораблики выплывали из-под одного моста, чтобы тут же нырнуть под другой. Волшебное Семимостье очаровывало в мае не меньше, чем в золоте октября.

Каждый уголок, каждый переулок был ей знаком. Строгие фасады дворцов, высокие башни зданий в стиле модерн, мосты и каналы наполняли сердце теплотой, открываясь с нового ракурса каждые несколько метров.

Они приветствовали Таисию вспышками солнца в окнах, мгновенными, совсем мимолетными, потому что петербургские дворцы не терпят панибратства, старательно прячут свои сокровища и свои чувства за безмолвными отстраненными фасадами.

Есть лишь один город на свете кроме Петербурга, который не позволяет случайному путнику заглянуть за тяжелые крепостные стены своих дворцов, где спрятаны сокровища - это Флоренция. Но, как дама южная, рано или поздно она сдается и поливает путешественника теплым летним ливнем, в котором ее фасады становятся теплыми – терракотовыми, кофейными, золотыми. И если поймал этот миг, то откроются тебе ее древние сундуки.

Петербург же город северный и холодный, поэтому не стоит доверять цветущим деревьям и белоснежным росчеркам чаек в синеве неба и Невы. Ведь открывает он свое истинное лицо лишь в тот миг, когда сливаются воедино стальное небо, серая вода и серые фасады. Он строг, благороден, а если и позволяет себе легкую вольность в каменном кружеве его окон и решеток, то не часто, да и разве это кружево…

Таисия Грайлих надеялась, что давно перестала быть случайным человеком для Петербурга и он согласится открыть давние секреты. Она приехала с надеждой, ей обязательно нужно узнать, что же было дальше, это несправедливо, что дневник Клеопатры оборвался вот так…

В здравом размышлении понимаешь, что на самом деле все точки расставлены, да и не стоит знать, что произошло, когда на сцене опустился занавес… Не нужно портить финал!

И все же недосказанность так и стучала в ее сердце и Грайлих ничего не могла с собой поделать.

Как же переплелись две истории! Два убийцы, которых поймала рука художника и фотографа, два человека, которым предстояло начать новую жизнь… Снова оказался прав Шекспир: как ночь ни длится, день опять придёт.

Она бросила вещи в номере и наскоро привела себя в порядок. Актриса никогда не позволяла себе небрежности, образ звезды обязывал. Но недавно оказалось, что есть множество вещей, более важных, чем имидж. Вот и сейчас ожидавшее впереди было важнее, чем то, как она выглядела.

Ох, лукавство, чистой воды лукавство! Несмотря на возраст, она всегда выглядела достойно, и, как говорил небезызвестный сэр Уильям, сомнение в своем достоинстве — это малодушное самоуничтожение. А мы знаем, что Шекспир всегда прав!

Петербургский историк обосновался в холодном, продуваемом помещении на Галерной. За окнами кричали чайки и спешили по своим туристическим делам метеоры, множество книг и бумаг пылилось в высоких шкафах.

- Помнится, приплыла однажды Елизавета Вторая, ныне покойная, на своей яхте, так меня из дома не выпустили, представляете? Даже к окнам подходить запретили.

Он прочел во взгляде Грайлих, что ей абсолютно неинтересны ни его давние неудобства, ни английская королева, замялся и торопливо выдвинул кресло для гостьи.

- Я разыскал то, что вы просили, голубушка.

Высокий, статный историк с густой шевелюрой был совершенно не похож на маленького и толстенького болтужевского краеведа. Но при этом они казались братьями-близнецами: манера двигаться, разговаривать. Подумать только- голубушка! Таисия сразу расслабилась и даже чуть не потребовала чаю.

- Александра Павловна Ивашкевич-Горецкая, вдова действительного статского советника Егора или, по другим документам, Георгия Дмитриевича Ивашкевич-Горецкого - первая владелица интересующего вас участка. Смотрите, вот архивный документ, подтверждающий, что в 1887 году участок и дом уже принадлежали ей.

Оформление земельных участков в собственность в Финляндии было очень длительной бюрократической процедурой, длилось годами. В большинстве случаев на участках уже были возведены постройки, в них жили, а оформление еще не было закончено. Так что вдова Ивашкевич-Горецкая фактически владела им на несколько лет раньше, как минимум с 1880 года. У нее было два участка, вот здесь и здесь, - историк ткнул пальцем в карту.- По двум сторонам дороги.

- Погодите, а вот здесь, соседний участок…не разберу.

- Участок 13 и 15 принадлежал интересующей вас даме, а участки 12-17 - Агриппе Вересаевой, жене известного художника Василия Петровича Вересаева.

Сердце подпрыгнуло. Грайлих ощутила себя персонажем арт-детектива, именно так все и происходило в сериалах и она никогда бы не подумала, что такое возможно в реальной жизни. Сейчас перед ее глазами разворачивалось документальное подтверждение истории из дневника.

- Вдова к 1887 году владела участками вместе с детьми: Августом, Феоронией, Клавдией, и Клеопатрой. Согласно адресному справочнику им же принадлежал дом по Измайловскому проспекту, затем адрес меняется на Рождественскую и далее Ямскую улицу. Но затем Август, Феорония и Клавдия пропадают из списка собственников.

- А что могло случиться?

- Ничего не случилось, видимо, сын переехал к месту службы, а две дочери вышли замуж и переехали к мужьям. После смерти матери владелицей интересующего вас участка осталась третья дочь, Клеопатра Егоровна Ивашкевич-Горецкая, в первом замужестве Полонская, во втором Оленевская.

- Простите, что вы сказали? – Вздрогнула актриса. – Во втором замужестве?

- Да, полагаю, она осталась вдовой после первого брака, - Грайлих кивнула, все так и было, она точно знает, ей же… сама Клеопатра рассказала. – И второй раз вышла замуж за присяжного поверенного Владислава Ксаверьевича Оленевского.

«Ах, ты, чертовка! Окрутила адвоката! Собственно, кто бы сомневался… Оленевская, значит…».

- Я правильно понял из сообщений, что вас больше всего интересует именно Клеопатра? Я проследил ее историю. Клеопатра Егоровна осталась жить в Койволе, прикупила еще участки и выстроила красивые дачи…Вот здесь на старых фото, конечно, это лишь копии,- вы можете их увидеть.

«Так ты еще и бизнес-леди, владелица недвижимости! Ну, с таким характером нечему удивляться…»

- Она и после 1917 года осталась в Койволе. Клеопатра Егоровна скончалась в 1933 году от грудной жабы и похоронена на койвольском кладбище. На восемьдесят втором году жизни.

«С ума сойти, я читала дневник молодой женщины, а ты оказалась старше меня! Интересно, ты прожила счастливую жизнь?»

- Клеопатра Георгиевна, она не любила отчество Егоровна.

- Простите?

- Э… не важно. А дом? Тот первый дом на холме?

- Дома давно не существует. В советское время на его месте был пионерский лагерь, сейчас какие-то хозяйственные постройки.

* * *

- Он же сказал тебе, что дом не сохранился!- Солнце играло в буйных рыжих кудрях искусствоведши Ангелины, от чего они вспыхивали пламенем и прохожие останавливались, завороженные этим невероятным пожаром.

- Линочка, я все равно хочу его увидеть. В смысле не его, а то место. Помнишь, ты показывала мне карту, где стоял художник, когда писал картину? Я хочу туда попасть.

- Я не обновила права. И в любом случае у меня нет машины. А на такси мы разоримся.

- В Койволу, то есть теперь в Ясенево, ходит электричка.

- А ты уверена, что мы поймаем там такси? Охолонись, давай погуляем, в Мариинку сходим. И в корпусе Бенуа новая выставка. Кстати, я нашла для тебя один эскиз, знакомые в Русском музее подсуетились. Правда, его не атрибутировали, как работу твоего Вересаева, но смотри – напоминает же! Сейчас отправлю тебе.

Таисия схватила телефон и увеличила набросок. Ну, конечно, это набросок «ее» картины. Она увеличила еще сильнее, отчего картинка стала нечеткой, но все равно было понятно, что на мосту те же фигуры, что и на картине. Но это другой набросок… или убийца на мосту был безжалостно стерт?

- Тем более. Я должна… это трудно объяснить. Я и одна могу…

- Ну, одну я тебя точно не отпущу.

* * *

Агрегатор такси нашел им машину за пять минут. Они ждали ее на той самой станции, коричневой, деревянной с белыми колоннами. Только вместо таратаек с извозчиками от входа отъезжали машины.

- Вы уверены, что вам именно Красный мост? Там же ничего нет.

Таисия кивнула. Уверена.

Ангелина рассказывала что-то о Ясенево, но актриса не слушала. Вот сейчас… сейчас… машина переехала современный мост. Конечно, старого моста давно нет. И все же по спине побежали мурашки.

- Остановитесь!

Ноги тонули в песке на берегу реки, хотя давно не было того пляжа и той дороги. На противоположной стороне виднелись два довольно старых дома за высокими деревьями. Каминные трубы поднимаются над крышами, ворота в сад у самой воды. Но эти дома правее, и мост сместился, и дом был совсем не здесь.

Таисия вглядывалась в заросший холм слева от моста, но деревья росли так густо, что не видно просвета.

- Ты ненормальная.- Ангелина, стараясь не зачерпнуть ботинками песок, шагнула за приятельницей, но тут же передумала и осталась на траве.- Ну, во всяком случае, теперь мы знаем точно, что твоя картина написана с 1880 по 1886 годы.

- Погоди, почему по 1886? Похоже, да, Клеопатре было тогда 34 года… Но ведь картина могла появиться и позднее!

- Не могла. Потому что Петр Вересаев умер в 1886 году в Петербурге. Погоди, ты что, не знала? Даже не проверила годы жизни?

- Но как же это… - Таисия растерянно смотрела на искусствоведа,- как же это в 1886?

- Это точная дата. Ему было 52 года.

«Поэтому она и оставалась для него всегда той юной девочкой. Он был намного старше… Но как же это… выходит, он тогда уехал, и они больше никогда не увиделись и даже писем не написали? Он спас ей жизнь и уехал и… умер? Но это же… несправедливо! Он же столько еще хотел написать, такие планы, он собирался на Урал!»

Видимо она говорила вслух, потому что Ангелина отозвалась:

- Жизнь вообще штука несправедливая… Знаешь, дорогая, ты что-то слишком глубоко погрузилась в историю картины. Сюда уж точно не стоило приезжать. Я устала орать, ты идешь? Догоняй, тут дует, не хватало еще простудиться. Пошли, насмотрелась, хватит.

Ангелина исчезла в посадке. Грайлих вздохнула и пошла за ней.

За спиной раздался собачий лай и какой-то стук. Она обернулась.

Две собаки неслись к мосту, задрав хвосты, их уши летели по ветру. Таратайка стучала, подпрыгивая на кочках, барышня пыталась справиться с волосами и зонтиком одновременно, это не получалось, она смеялась, отдаваясь ветру и свободе.

Таратайка пронеслась мимо, барышня мимолетно обернулась и глянула на Таисию. Ветер унес ее смех.

Дом стоял на холме, темные окна безразлично смотрели на реку, мост, фигуры на мосту и барышню в таратайке. Мужчина рядом с ней положил руку на спинку сиденья, защищая свою спутницу.

Песок закружился в воздухе там, где только что пронеслась таратайка.

Таисия сделала шаг вперед, потом еще один. Она должна рассказать Клеопатре, что благодаря ее истории они поймали убийцу, должна спросить, была ли Клео счастлива, прожив долгую жизнь и пережив Вересаева почти на пятьдесят лет…

Сзади просигналила машина. Актриса вздрогнула и пришла в себя, заторопилась к дороге, уже не оборачиваясь.

Видимо у нее было такое лицо, что Ангелина сказала:

- Если хочешь, мы можем заехать на кладбище. Я, конечно, не уверена, что надгробие сохранилось, но можно попробовать.

Грайлих покачала головой.

– Ее там нет. Она… там.- И махнула рукой куда вдаль, где только что скрылась таратайка.

Потому что ветер, смех и свобода — это то, что осталось навечно. Ради этого Вересаев и написал свою последнюю картину, в которой вечно будет жить Клео.