Глава 25. Койвола, 188..г.

Следующие три дня обычно ленивая и безмятежная Койвола кипела словно самовар. Лишь к концу недели страсти улеглись, но лишь слегка. Разговоры не прекращались.

Общество вспоминало, кто такой Константин Калашников, кто и где с ним встречался. Кто-то, словно невзначай заворачивал к Шереметевым, выразить почтение уважаемым Владимиру Александровичу и Михаилу Александровичу. Владимир был еще слаб, но непременно выходил поприветствовать визитера. За его спиной маячил по-прежнему угрюмый Макар, но на лице старого лакея нет-нет, да вспахивало торжество. Он же говорил, что с барином все в порядке!

Владимир уверял, что я спасла ему жизнь. На что я ответила, что он и сам бы прекрасно справился, вон как храбро он бросился на Игната! Я не сомневаюсь, что постепенно он оправится и его жизнь начнется с чистого листа.

На четвёртый день явилась госпожа Андриевская с обеими дочками. Сразу три таратайки забрали их со станции, еще одной пришлось делать второй заезд, чтобы забрать оставшийся багаж. У Анны Андреевны хватило ума каким-то чудом в последний момент снять дачу к сезону, а не сваливаться Мишелю как снег на голову. Теперь Катенька Андриевская тосковала у окна, подперев подбородок руками, как сказочная красна девица. Я была уверена, что тосковать ей недолго, Мишель не отличается злопамятностью.

Калашникову грозила виселица, Игнату тоже, хотя кроме убийства Лизы Калашниковой в других убийствах он не участвовал. Наняв его, Константин преследовал сразу две цели, не только превратить Владимира в ненадежного свидетеля, но и держать самого Игната перед глазами, на всякий случай.

Анна Калашникова уехала буквально на следующий день после ареста брата , дом стоит закрытым, говорят, он продается. Несмотря на репутацию семьи но безусловно купят, кто же откажется от дачи в Койволе по сниженной цене!

Мне, конечно, досталось. Даже не хочу вспоминать всего, что наговорили мне Мишель и Оленевский. Самым безобидным словом было «безрассудство». Мишель обещал не сообщать матушке и Клавдии, но за него это сделали слухи.

Не прошло и недели, как в Койволу явился мой брат Август. С ним папенькино увлечение древним Римом сыграло самую злую шутку, представьте себе бравого военного чиновника, которого дома уменьшительно зовут Гутя! Но мне это играло на руку, как только Август расходился не на шутку, я говорила нежно: «Гутя» и он тут же испарялся.

Поручик в отставке Репнин не смог переступить через свою гордость и не явился к Шереметевым с визитом вежливости. Впрочем, долго он не сможет их сторониться, поговаривают, что Репнин оказывает знаки внимания младшей Андриевской. Как бы они не стали родственниками! Если, конечно, девушку не смутят рыбьи глаза. Но это уж ей решать.

Василий Петрович Вересаев получил выгодный заказ от Академии, они с Агриппой и детьми отбыли в столицу и планировали вернуться только к середине лета.

Оленевский отправился в Петербург но каждые выходные появляется в Койволе, недавно спрашивал моего совета, не купить ли дом Калашниковых.

А Петр... Все дни, пока я приходила в себя и лежала в постели он неизменно являлся справиться о моем здоровье. Я боялась, не уедет ли он не попрощавшись, но однажды вечером он появился в моей гостиной с большим свертком в руках. Развернул - и я ахнула.

На пригорке стоит наш дом, по берегу мчится таратайка, запряженная двумя лошадьми, ее обгоняют собаки. Кажется я слышу их восторженный лай, вижу, как развивается по ветру их шерсть. Дама в таратайке сидит спиной к зрителю, ветер пытается вырвать солнечный зонтик из ее рук, растрепал волосы.

В тот день, когда я хотела заставить Вересаева ревновать, он увидел совсем другое - счастливую, уверенную в себе женщину, отдавшуюся солнцу и ветру, не думающую о пересудах. Она свободна, стремительна, больше нет ни юной восторженной бунтарки, ни женщины, пытавшейся быть идеальной женой в глазах общества, ни вдовы, неуверенной в своем будущем. Эта женщина уверенно смотрит вперед, поэтому так легок ее силуэт.

Силуэт Оленевского рядом узнаваем и надежен. Может быть, Владиславу Ксаверьевичу и вправду стоит купить дачу в Койволе?

Таратайка стремительно разворачивается на мост. Наша кухарка идет по берегу с покупками, видимо только что из лавки в центре городка. А на мосту, там, где стоял мужчина в пальто с заметной складкой, совсем другие силуэты. Лиц не видно, но Вересаев способен творить волшебство. Я ни минуты не сомневалась, что это Владимир Шереметьев и Мария.

- Вы уезжаете.- Это был не вопрос.

- Уезжаю, Клео. Я зашел поблагодарить. И оставить пейзаж. В память об этой весне.

- Поблагодарить? За что? Это я должна вас благодарить. Вы спасли мне жизнь.

- Я боялся опоздать, но сначала нужно было отправить посыльного к адвокату. А потом, на лестнице, я оступился и потерял очки...

- Тот звук, что заставил убийцу насторожиться! Рада, что вы ничего не сломали, когда катились с ним по лестнице.

- Ну, бок еще болит,- он улыбнулся знакомой, чуть смущенной улыбкой.- Клео… Я благодарю вас за вдохновение... За то, что вы такая, какая вы есть. Помните, мы говорили о свете и тьме... Вашего света мне хватит надолго, ни одна тьма с ним не справится... Он будет во мне… И в моих картинах.

- Но когда он станет слабеть, вы же вернетесь? Мы ведь увидимся, обязательно, правда?

- Как Бог даст… я бы очень этого хотел...

Я собиралась спросить, почему он не написал себя, хотя бы маленький силуэт на другом берегу, крохотную фигурку с мольбертом. Но не успела.

Он сказал: - Берегите себя, Клео.

Поклонился и вышел из гостиной.

И все, что мне оставалось, это проглотить ком в горле и прошептать вслед:

- И вы тоже.

А потом я поняла, что художник на пейзаже не нужен. Он и так всегда будет со мной, потому что эта картина - часть его души, которую он оставил мне.