Глава 21. Койвола, 188…г.

Оленевскому не пришлось уехать в Петербург. Утром меня разбудила служанка и сообщила, что приехал присяжный поверенный и просил передать, что будет ждать меня в таратайке у дома, это очень срочно.

- Что случилось? Он сказал?

- Нет, барыня.

Через десять минут я была готова.

- Что произошло? – Спросила я вместо приветствия, пока возница помогал мне забраться в повозку.

- Нашли Марию.- Мрачно ответил Оленевский.

Тон его голоса мне не понравился.

- Где?

- У реки. Рядом с домом Шереметевых.

Всю дорогу мы молчали. Слова не нужны. Вероятность причастности Владимира в глаза полиции только что превратилась в уверенность. Примерно там он встретился с Марией впервые.

Полицейские расступились, когда мы вышли к берегу. Недоуменно взглянули на меня, Оленевский пробормотал «дама со мной». Повернулся в последний момент:- Вы уверены, что хотите на это смотреть, Клеопатра Георгиевна?

Я молча кивнула.

- Ее нашел местный рыбак.

Я снова кивнула, не отводя глаз от фигуры у кромки воды.

- Клеопатра Георгиевна… вам не нужно этого делать. Я просто… мне нужно чье-то мнение. И здесь мне больше некого просить…

- Все в порядке, — заверила я.

Он вглядывался в мое лицо, словно желая убедиться, что я не лгу.

- Хорошо, не будем терять время.

- Но… мы уверены, что это Мария?

- Да. Похожа на ее портрет. И человек, который ее нашел… — он кивнул в сторону,- узнал ее.

Совершенно не чувствуя ужаса я смотрела на лицо девушки, покрытое грязью и песком.

- Если бы она утонула, течение не прибило бы ее к берегу.

- Значит ее принесли сюда намеренно. И одежда. Не думаю, чтобы такая девушка, как Мария, надела бы эти обноски.

- И мужское пальто.

Я смотрела на исцарапанную руку девушки. - Синяки. Она сопротивлялась.

- Ее связывали. – Подошел полицейский.- Следы веревки на лодыжках и запястьях. Но… уходите, Вашблагородие. Сейчас подъедет начальство нельзя, чтобы вас тут застали.

Оленевский кивнул.

Я закрыла глаза и сделал несколько глубоких вдохов прохладного утреннего воздуха. Это помогло избавиться от горечи во рту.

- С ней плохо обращались, удерживали, но мы пока не знаем, как она умерла.

Я вспомнила рисунок на стене в комнате Владимира.

- Ее утопили. Держали головой в воде, пока она не захлебнулась.

Позади нас раздался крик. Мы обернулись и увидели Анну бледную и растрепанную.

- Это она?

Я с тревогой посмотрела на Оленевского и мы поспешили перехватить девушку.

- Это она? — голос истерически повышался. Волосы выбились из прически, а глаза казались безумными.

- Пожалуйста, давайте не будем…

- Нет! -Закричала девушка. – Это она? Это Маша?

- Да.

Анна запрокинула голову и начала бормотать. – Нет. Нет.

- Да, -мягко сказала я и обняла девушку.-Пойдемте отсюда.

- Но я хочу ее увидеть.

- Нет, не хотите.

Оленевский подхватил Анну под руку, я - с другой стороны и мы повели девушку наверх.

Мария должна быть очень хорошей подругой, если сумела произвести такое впечатление за короткое время их общения. Анна казалась слишком безутешной. Но меня больше занимало другое. То, что девушку нашли именно здесь, указывало на причастность Владимира или на то, что кто-то хочет выставить его виновным. Мы обязаны узнать правду!

Анна перестала икать и прошептала.

- Это я познакомила их… Машу и Владимира Шереметева.

- Я знаю.

Глаза девушки расширились.- Вы знали?

- Почему вы не сказали мне раньше?

Она нахмурилась. - Потому что Михаил Шереметев стремился защитить своего брата. Я решила, что он хочет того же от меня.

«Так я не ошиблась, девица имеет виды на Мишеля».

- То есть вы боялись. что мы станем подозревать Владимира?

Ее лицо исказилось.- И теперь он убил её, и это моя вина.

- Послушайте, — строго сказала я, - мы ничего не знаем наверняка. Но мы с господином Оленевским планируем докопаться до сути.

- Но её нашли на этом берегу.

- И могли доставить сюда разными способами. Дайте нам шанс докопаться до истины, прежде, чем обвинять кого-то в убийстве вашей подруги.

- Но вы же считаете, что её убили? — тревожно спросила Анна.

Я колебалась, но в конце концов ответила: - Да.

Она вздохнула. – Это более правдоподобно, чем версия, что она упала с обрыва в реку. Но ищите его побыстрее, я хочу, чтобы этот человек поплатился!

Я с трудом сдержалась и не столкнула с обрыва саму Анну. До чего ж неприятная девица!

Уходя, я оглянулась на реку. На том месте, где нашли Марию, уже никого не было — только мокрый песок и следы ног, ведущие в разные стороны. Словно наши версии. И пока ни у одной линии не было пересечения.

* * *

День тянулся бесконечно. Я обещала ничего не предпринимать, да и что я могла сделать? До полдника я перекладывала книги, перебирала старые письма, даже попыталась читать — но строки расплывались перед глазами. Скука, ничем не занятые руки, тишина в доме, которую нарушает лишь привычное тиканье часов. Я прислушивалась к шагам за окном, хотя знала — никто не придёт.

На закате я не выдержала, накинула шаль и вышла к мосту.

Но Вересаева у моста не было. И если отъезд Владислава Ксаверьевича заставил меня заскучать, но не изменил мир вокруг, в отсутствии Вересаева потускнели краски вечера.

Нет больше той девочки, влюбленной во взрослого наставника. То, о чем я долго мечтала, свершилось, мы встретились и земля не разверзлась под моими ногами. Небо не упало, сердце не разорвалось от счастья. Всё было просто, почти обыденно.

Солнце по-прежнему золотило верхушки сосен, вода в заливе была спокойной и прозрачной, а над рекой кричали чайки, как будто ничего не случилось. Что же я так маюсь?

Я остановилась у перил, глядя на воду.

У нас нет и не может быть ничего общего. Да и не было времени, чтобы появились общие воспоминания, разговоры, те самые «вы помните тот вечер?». Всё, что было между нами — это месяц на Кавказе двадцать лет назад. И несколько встреч здесь, в Койволе.

Почему же его отсутствие создаёт такую пустоту?

Нелюдимый, немногословный художник в круглых очках, немного похожий на Чехова… Я не могу представить, что мы когда-нибудь будем вместе, из этого ничего не получится. Он уедет на Урал, я останусь здесь или вернусь в Петербург. Мы напишем друг другу два письма — и замолчим навсегда. А может и писем не будет. Что же так томит мою душу?

Я смотрела на воду, на отражение уходящего солнца, и не находила ответа.

А потом я увидела его.

Он вышел из леса, на плече — мольберт и сумка с красками. Походка усталая, но легкая, как у человека, который нашёл то, что искал.

Он ещё не видел меня, смотрел под ноги, выбирая дорогу.

И в тот миг, когда он поднял голову и наши взгляды встретились, мир снова вспыхнул. Закатное солнце заиграло в воде, река засияла золотом и медью. Деревья, ещё минуту назад серые, снова стали зелёными, и небо над ними — глубоким, синим, бесконечным.

Я не улыбнулась. Но внутри всё сжалось.

— Вы сегодня не работали, — сказала я, когда он подошёл.

— Работал. В лесу. Там свет интереснее к вечеру.

Он поставил мольберт, взглянул на меня поверх очков.

— А вы меня искали?

— Идёмте, — сказала я. — Я поставлю самовар.

Он удивился, я видела это в его глазах, но не отказался. Ведь это не было вопросом.

Дома я велела служанке подать самовар и достать оставшиеся от обеда пирожки. Петр сидел в кресле у окна, положив руки на колени, и выглядел неловко, как человек, который не привык, чтобы о нём заботились.

— Вы не против, что я не переодеваюсь к чаю? — спросила я, бросив взгляд на своё домашнее платье.

— Если вы не против, я тем более.

Мы рассмеялись. И это первый раз, когда я слышала его смех — тихий, почти мальчишеский.

Чай был горячим, с мятой, — служанка не ошиблась с травами. Пирожки рассыпались в руках, и Петр всё никак не мог удержать начинку, она падала на блюдце, и он ловко подхватывал её пальцем.

— Вы не похожи на художника, — сказала я.

— А как должен выглядеть художник?

— Ну… не знаю. Громким, лохматым, с бантом на шее.

— Это даже не про моего брата Василия, — улыбнулся он. — А я — тем более другой.

— Другой, — согласилась я.

— Художник… наверное это слишком общее слово. Я называю себя видописцем. Я не хочу ничего приукрашивать, я хочу зафиксировать то, что видят мои глаза. Везде, от юга до севера. Потому что пейзажи этой страны такие разные, но все они прекрасны. И порой красота даже в обыденности. Я хочу показать это тем на юге, кто никогда не видел севера, тем на Кавказе. кто никогда не приедет на Урал.

Он говорил страстно, искренне, запнулся, смущенный своей горячностью.

Мы пили чай и говорили о пустяках. О том, как его брат Агафон расписывал церковь в Елабуге и пролил ведро краски на пол, и настоятель заставил его мыть доски три дня. О том, как я однажды порвала любимое платье на приёме у губернатора и пришлось изображать, что так и задумано.

— И поверили? — спросил он.

— Никто не проверял, — ответила я. — В свете главное — не оправдываться. Чем глупее поступок, тем увереннее ты должен его защищать.

— Вы так и живете? — спросил он.

— Так и живу, — сказала я. — Иногда получается. Иногда вызывает возмущение.

Потом мы замолчали. Но молчание не было тяжёлым как вода в заливе в безветренный день. Это было молчание, полное счастья.

Я сидела напротив него, смотрела, как он держит чашку обеими руками, словно грея ладони, и думала о том, как это странно: мы почти не знаем друг друга, но мне не нужно притворяться. Не нужно быть «вдовой Полонской» или «генеральской дочерью». Можно просто сидеть и смотреть, как тает сахар в чае.

— Клео, — сказал он вдруг.

— Ммм?

— Я рад, что вы здесь.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без обычной лёгкой отстранённости — просто, тепло, чуть грустно.

— Я тоже рада, — ответила я. — Что вы здесь.

Он ничего больше не сказал. И я тоже.

За окном догорал закат. Самовар тихонько шумел. И мне вдруг подумалось: не важно, что принесет будущее. Важно, что этот вечер останется со мной навсегда.

Когда он ушёл, я долго сидела у окна, глядя на мост. Там уже никого не было. Только звёзды зажигались над водой, одна за другой.

Что же так томит мою душу? На этот вопрос нет ответа, потому что есть вещи, для которых не придуманы еще слова.

* * *

Владислав Ксаверьевич вернулся через двое суток, показавшихся бесконечными. Я не сомневалась, что его дела в Петербурге были связаны с убийством Марии, но я оставалась здесь и изнывала от беспокойства и сознания собственной бесполезности.

Наконец принесли записку от Мишеля. Оленевский вернулся, и они ждут меня к полднику.

Еле дождавшись назначенного часа, я отправилась в дом Шереметевых. Шла так быстро, что у самого крыльца пришлось остановиться и перевести дыхание, нельзя же врываться к людям запыхавшись! Когда сердце перестало колотиться, а в груди хватило воздуха, я постучала.

Оленевский выглядел усталым и встревоженным.

— По моей просьбе помощники навели справки, — начал он без лишних предисловий. — И вырисовывается очень любопытная история. Вы знаете, Михаил Александрович, что доктора Смолева попросили из больницы?

Мишель покачал головой:

— Впервые слышу. Я же отказался от его услуг.

— Его обвинили в жестоких опытах над больными. Он проводил их на нескольких пациентах. Включая собственную дочь.

Мы с Мишелем переглянулись.

— Дочь?

— Она страдала меланхолией, лежала без движения, отказывалась от еды. Эксперименты начались как попытка найти для неё лечение.

— Где она сейчас?

— Покончила с собой.

Я ахнула.

— Она была замужем? Дети?

— Детей не было. А вот супруг имелся. Вы очень удивитесь, узнав, кто это.

— Кто? — спросили мы с Мишелем почти одновременно.

— Константин Калашников. Отставной поручик.

— Калашников? — Я вздрогнула. — Тот самый, друг Репнина?

— Именно. Тот самый.

— Но погодите… — Мишель нахмурился. — Мы действительно говорим о человеке, который приходил к Репнину?

— Да. И который, по словам отца Марии, приставал к ней с настойчивыми ухаживаниями. Тот самый невысокий, полноватый, но привлекательный мужчина.

— А как же тот незнакомец, которого якобы видела Анна? — спросила я.

Оленевский усмехнулся.

— Анна его выдумала. Но отец Марии сразу вспомнил Калашникова. Кто-то из вас интересовался фамилией Анны?

Мы переглянулись.

— Она, кажется, называла её, когда представлялась, — неуверенно сказал Мишель. — Но я тут же забыл.

— И очень жаль. Потому что фамилия Анны — Калашникова. Анна Аркадьевна — родная сестра Константина Аркадьевича.

Мы с Мишелем ошеломленно переглянулись, но Оленевский не дал нам опомниться.

— И это не всё. Говорили, что болезнь дочери Смолева была не врождённой. Женщина потеряла волю к жизни из-за мужа, который жестоко с ней обращался. Доподлинно это неизвестно. Зато известно другое — госпожа Калашникова содержалась в той же лечебнице, где управляющим был доктор Смолев. А одним из санитаров там работал некий Игнат Сидоров.

Мы ахнули.

— Но и это не всё, — продолжил Оленевский. — Примерно в одно время с дочерью Калашникова и с Владимиром Александровичем в лечебнице находилась дочь графа Строганова. И… наша жертва. Мария.

— Мария! — я встала и начала ходить по комнате. — Но почему её отец ничего не сказал?

— Потому что не хотел, чтобы за дочерью тянулась слава сумасшедшей. Она пробыла там всего пару недель, надеясь излечиться от своих видений. Ничего не получилось. Думаю, она пожаловалась отцу на методы доктора Смолева и тот забрал дочь.

— А Строганова?

— Пробыла месяц. И тоже покинула лечебницу.

Мишель выглядел таким же ошеломлённым, как и я.

— Выходит, связь между двумя пропавшими девушками — это Константин Калашников? Так нужно немедленно…

— Немедленно что? — перебил Оленевский. — У нас есть доказательства его причастности?

— Но вы же сами…

— Я передал информацию полиции. Калашникова проверят.

— А что за эксперименты проводил доктор Смолев? — спросила я.

— Неизвестно. Могу только предположить, что некоторые рисунки Владимира их изображают.

— Какой кошмар… — я вспомнила страдание на лицах женщин на рисунках Владимира, некоторых были привязаны к кроватям. Неужели это то, от чего он пытается закрыться? — Мы нашли связь между жертвами! Это Калашников!

— Клео… — Мишель откашлялся. — Это не только Калашников. Это и Владимир тоже. Если он знал этих женщин, если он их рисовал…

— Мы должны немедленно с ним поговорить! — воскликнула я.

— Он пока не знает о смерти Марии, — сказал Мишель. — Боюсь, это известие может вызвать новый приступ.

Я посмотрела на Мишеля.

— Давайте так. С ним поговорит Владислав Ксаверьевич. Я буду рядом для поддержки. А ты, Мишель, просто молчи. Ты слишком взволнован.

— Нет, — твёрдо сказал Мишель. — Он мой брат. Я сам буду говорить с ним.

* * *

Мы вошли в комнату Владимира и застали его всё у того же окна. Улыбка, появившаяся было при нашем появлении, тут же исчезла, когда он увидел бледное лицо брата.

— Боюсь, нам нужно сообщить тебе печальную новость, — Мишель сглотнул, голос дрожал. — Мария, девушка, с которой ты гулял у реки… она мертва.

Владимир смотрел на брата, словно тот ничего не сказал.

— Как? — спросил он. Голос был лишён эмоций.

— Полиция считает, что она утонула, — неуверенно сказал Мишель.

Владимир перевёл взгляд на меня:

— Как?

— Мы не знаем точно, — ответила я, стараясь говорить мягко. — Но она… не сама утонула. Кто-то связал её. Она сопротивлялась.

Я шагнула ближе, чтобы коснуться его плеча, но Владимир вдруг схватил меня за запястье. Так сильно, что я вскрикнула.

— Владимир… ты делаешь мне больно, — голос мой дрогнул. — Это же я, Клео.

Он не отпускал. Взгляд его стал рассеянным, дыхание прерывистым.

Оленевский шагнул к нам и попытался разжать его пальцы. Бесполезно. А потом, так же внезапно, хватка ослабла. Владимир выпустил меня, и я, не удержавшись на ногах, отлетела в сторону.

Он застыл. Взгляд стал стеклянным. Он смотрел сквозь меня, не узнавая.

Оленевский подхватил меня под руку и вывел в гостиную. Я дрожала. Он обнял меня, успокаивая.

— С вами всё в порядке? — спросил он, наконец отстраняясь и вглядываясь в моё лицо.

Я рассеянно кивнула, потирая запястье, начинающее синеть.

— Нужно показаться доктору, — сказал он.

В гостиную вошёл Мишель. Лицо его было серым.

— Клео, прости… я не думал, что так выйдет.

— Вы же говорили, что последнее время он прекрасно себя чувствует! — возмутился Оленевский. — Что он не способен на нападение!

— Он не нападал…

— Чёрт возьми, он чуть не сломал ей руку!

Мужчины стояли друг напротив друга, кипя от гнева. Пришлось вмешаться.

— Господа, прошу вас! — Я подняла руку. — Я не пострадала. Это просто синяки. Как Владимир?

Оленевский нахмурился, не понимая, как я могу беспокоиться о том, кто только что причинил мне боль.

— Он молчит, — сказал Мишель. — Не отвечает на вопросы. Смотрит в одну точку.

— Приступ?

— Нет, другое… Он не отсутствует. Он просто не хочет разговаривать.

— Так не может или не хочет? — холодно спросил Оленевский. — Вы же понимаете, что он — главный подозреваемый? Его молчание не играет нам на руку.

- Возможно, он просто в шоке. Он… испытывал какие-то чувства к Марии.

- А к Клео не испытывал? – Оленевский впервые назвал меня так,- Вы же понимаете, после того, что произошло мы не можем полагаться на его привязанности.

- Вы откажетесь от его защиты?- Голос Мишеля задрожал.

— Он не хотел, — раздался голос от двери.

Макар. Старый лакей стоял на пороге, глядя на нас исподлобья. Мы удивлённо воззрились на него — явиться к господам и начать разговор без позволения? Он уже нарушил все правила, прекратив разговор в прошлый раз, это уже слишком!

— Он не понимал, что делает, — упрямо сказал старик. — Он никогда не причинил бы вреда Клеопатре Егоровне.

— Он уже причинил, — сказал Оленевский.

— Что вы имеете в виду, Макар? Почему он не понимал? — спросила я.

—Он не понимал, что делает больно вам, барыня. Он был не здесь.

Мы замолчали.

— Я хочу ему помочь, — сказала я тихо. — Но если он причинил вред той девушке… если он убил её… мы не можем его защищать.

— Я расскажу вам, барыня, — сказал Макар. — Как он сбегал на прогулки. Я не запирал дверь. Заметил, что взаперти ему хуже. А если он уходил, я всегда незаметно следовал за ним. Но пару раз… он ускользал. Тогда я снова стал запирать дверь, и у него начались приступы. И я снова оставлял дверь открытой.

— В тот день, когда я впервые пришла к вашему хозяину, это вы оставили дверь незапертой?

Макар опустил голову.

— Да.

Мы переглянулись.

В этот момент снизу донёсся шум.

Я вышла в холл — и отшатнулась. На пороге стояла Анна: щёки горят, волосы растрёпаны, глаза бегают по сторонам.

— Сюда едет полиция!

— О нет, — ахнула я. — Вы этого не сделали. Скажите, что не сделали!

— Кто-то должен был сообщить полиции, — голос её дрожал. — Убийца должен быть наказан.

— А что, если это не он? — я шагнула к ней. — Вы погубите невиновного!

— Но я думала… кто же ещё…

«Ваш брат», — хотела сказать я. Но не успела.

Оленевский отодвинул меня в сторону.

— Что вы сказали полиции? — спросил он. — Быстро!

— П-просто что я познакомила их… Владимира и Машеньку… И что он много лет провёл в лечебнице…

— И всё?

Она кивнула.

— Хорошо. Теперь идите в гостиную и расскажите всё Михаилу Александровичу.

— Я не могу…

— Вы обвинили его брата. Найдите в себе смелость взглянуть ему в глаза.

Анна опустила голову и поплелась в гостиную.

— Что теперь делать? — прошептала я.

— Во всяком случае, я не собираюсь отдавать Владимира полиции, — ответил Оленевский.

Полиция появилась через десять минут.

Оленевский и Мишель с каменными лицами встали в дверях, не впуская визитеров. За их спинами стоял мрачный Макар.

— Где Владимир Шереметев? — рявкнул старший полицейский. — Не заставляйте меня применять силу. Этот человек совершил убийство, и я должен его арестовать.

— С чего вы это взяли? — спокойно поинтересовался Оленевский.

— Мне доложила свидетельница.

— Свидетельница была слишком взволнована. Она оговорилась.

— Вы можете заставить её взять слова обратно, но я услышал в её словах долю правды.

— Вы услышали нервную женщину в момент горя, — Оленевский повысил голос. — И не можете арестовать человека на основании этого.

— Могу! — полицейский шагнул вперёд. — И сейчас сделаю это. Отойдите!

— Можете попробовать. — Оленевский не двинулся с места. — Но сначала предъявите разрешение судьи на обыск. Его не будет. Слишком шаткие доказательства в отношении дворянина.

— Это ещё не конец, — процедил полицейский.

— Я в этом не сомневаюсь.

Когда стих топот копыт, мы переглянулись.

— Пойдёмте к нему, — сказал Оленевский.

Макар первым взбежал по лестнице, распахнул дверь — и замер на пороге.

Мы столпились сзади, не веря своим глазам.

Комната была пуста.

Окно распахнуто, шторы колышет ветер.

Пока мы защищали Владимира от ареста, он просто сбежал.

* * *

Комната Игната была маленькой, как и большинство комнат для прислуги, с голыми стенами и окном высоко под потолком.

Окно было слишком маленьким, чтобы даже невысокому взрослому человеку протиснуться, и пропускало так мало солнечного света, что пришлось зажечь свечу, которую мы увидели на комоде.

Единственным предметом мебели кроме комода была аккуратно заправленная кровать, короткая и узкая, крепкому Игнату, наверное сложно было здесь спать.

Хозяина не было, никаких вещей тоже. Не вдвоем же они сбежали! Но и не похитил же он Владимира, скорее всего Игнат либо подслушал наши разговоры либо, после беседы с нами, исппугался, что его подозревают, и сбежал. Но его ни в чем не обвиняли!

- Анна нарушила его планы, приведя полицию, - сказал Оленевский.

- И каков же был его план?

- Для этого мы здесь, чтобы узнать. Но, боюсь, он не оставил подсказок.

Со свечой в руках Оленевский заглянул под матрас, под шкаф. Потом нагнулся под кровать, поставил свечу на пол. Пошарил рукой и выпрямился с торжествующим видом. В руках у него был пузырек с остатками темной жидкости.

- Что это?

- Какому доктору вы доверяете? -Ответил он вопросом на вопрос.

- Долинину.- Ответил Мишель.

- Отправьте ему пузырек, пусть сделает анализ.

На лице Мишеля отразилась боль. -Я сам нанял человека, который что-то подливал моему брату?

- Давайте сначала выясним, что в пузырьке,- попыталась я его успокоить.- Один человек может что-то знать об Игнате.

- Кто это?

- Служанка моей матери.

* * *

Я нашла молодую женщину в кухне. Увидев выражение моего лица, она испуганно вскочила со стула.

- Что случилось, барыня?

- Расскажи мне все, что ты знаешь об Игнате. Это важно. Он тебе что-нибудь о себе рассказывал?

Она молчала, уставившись на меня. Рядом застыла кухарка. но я не обращала на нее внимания.

- Это важно. Он наверняка хоть что-то тебе рассказывал.

- Нет, -нерешительно сказала служанка,- Только то, что он работал в больнице в городе и что вырос в деревне.

- А как насчет тех, кто живет здесь? Слуг или господ?

- Иногда, - осторожно сказала девушка.

- Он говорил о Владимире Шереметеве?

- Нет… а правда, что его хотели арестовать?

«Как же быстро разносятся слухи в таких городках, как Койвола!»

- У них не получилось. Он упоминал погибшую девушку? Или кого-то из других жителей?

- Нет.

«О чем они говорили? Не нашу же семью обсуждали целыми днями.»

- Может быть, были какие-то темы, которых он избегал?

- Не понимаю, барыня.

- Ну ты о чем-то спрашивала, а он не хотел отвечать.

- Почему вы меня спрашиваете? Что он сделал?

Мне было жалко дуреху, но надо разрушить ее романтические представления об Игнате, иначе ничего не добьешься.

- Мы нашли доказательства того, что он пытался причинить вред господину Шереметеву.

Девушка ахнула и прижала ладони ко рту.

- Мы подозреваем, что он может быть причастен к смерти местной девушки.

- Как?

- Я не собираюсь вам рассказывать. Но мне необходимо знать о его подозрительном поведении.

- Простите, барыня. Не было ничего подозрительного. Я ничего такого не видела.

- Видела.- Сказала кухарка.- Я видела кое-что подозрительное.

Я повернулась к женщине.- И что ты видела?

- Я ходила в лес за грибами и видела, как Игнат однажды шел в лесу по тропинке к заброшенному финскому дому. Я решила, что он там тайно встречается с этой глупышкой и забеспокоилась, как бы чего не вышло. Ведь выгонят, останется одна с ребенком!

Девушка густо покраснела. «Значит не одна я обеспокоилась ее флиртом с Игнатом!»

А кухарка продолжала.

- Ваша матушка всегда полагалась на меня и я не могла ее подвести. В общем… я пошла по тропинке, но когда добралась до финского дома, он был не с ней,- она кивнула на служанку,- а с каким-то мужчиной.

Сердце мое забилось. – Как выглядел мужчина?

- Я его не слишком-то рассмотрела, не хотела, чтоб меня заметили. Да и не мое это дело.

- Рост, телосложение?

- Не очень высокий, крепкий.

- Раньше ты его здесь не видела?

Кухарка помотала головой.

- Спасибо, - я кивнула.-Я обязательно расскажу матушке о твоей преданности.

- Барыня,- пискнула служанка.- Вам письма пришли. Лежат на столике у двери.

До моей семьи еще не дошли слухи о попытке ареста Владимира, а вот об убитой девушке на пляже они уже знали. Поразительно, с какой скоростью новости добираются до Петербурга, не с голубиной же почтой!

Как и следовало ожидать и матушка и сестра беспокоились за меня, Письмо матушки было почти категоричным, насколько это возможно, когда твоя дочь уже не юная девушка, да еще и вдова. Большей частью она беспокоилась о моей репутации.

Койвола городок маленький, к осени большинство дачников вернется в Петербург и в свете снова начнут говорить о моем безрассудстве. Негоже женщине в моей положении бегать по Койволе в компании мужчин и вести себя так, словно правил для меня не существует.

Клавдия сетовала, что я давно не делилась с ней новостями, хотя с момента их отъезда не прошло и десяти дней волновалась из-за слухов об убийстве девушки и просила меня подумать о возвращении. В приписке она спрашивала, что за отношения связывают меня с присяжным поверенным, потому что матушка обеспокоена, а общие знакомые обсуждают эту тему.

Что ж… скоро слухи прекратятся, потому что расследование подходит к концу и я снова превращусь с воспитанную и уравновешенную даму. Но как же скучно мне тогда станет!

С письмами в руках я впервые задумалась о своем будущем. Я приехала к матушке не только из-за сестры, но в первую очередь из-за скуки. Период траура по мужу, вернее, соблюдения приличий, закончился, но как же он был тяжел! Я сходила с ума от тоски, ни книги, ни прогулки не приносили мне удовлетворения.

Мне хотелось жить, действовать, приезд в Петербург, а затем в Койволу были движением и это спасло меня от окончательно впадения в меланхолию. Но что дальше?

А если… мысль эта была сумасшедшей, я попыталась отогнать ее, но она возвращалась и с каждом разом во все более привлекательной обертке, словно конфета, сверкающая на рождественской елке; осталось дождаться Рождества, протянуть руку - и вот она в твоей ладони. Если я присоединюсь к Вересаеву, то смогу увидеть необъятные просторы, смогу писать новые пейзажи, не похожие на прежние! Я видела и писала Кавказ, почему не увидеть Урал?

Но я отогнала эти мысли так далеко, как смогла. Нужно поделиться рассказом кухарки с Мишелем и Владиславом Ксаверьевичем.

* * *

После побега Владимира в доме Шереметевых царил хаос. Оленевский сидел в кресле в гостиной и нервно стучал пальцами по подлокотнику, наконец и в его непоколебимом спокойствии появилась брешь. Мишель ходил из угла в угол. При виде меня в глазах вспыхнула надежда.

Но от моего рассказа оба отмахнулись.

- Разберемся с Игнатом потом. Главная задача сейчас - найти Владимира прежде, чем с ним что-то случится или он попадет в руки полиции.

«Или натворит что-то»,- подумала я.

- Мы с Владиславом Ксаверьевичем разделили слуг на две группы и каждый из нас возглавит одну из групп. Отправляемся на поиски.

- А как же я? Я хочу помочь.

- Ты останешься здесь и, если Владимир вдруг вернется, пришлешь нам навстречу посыльного.

- Кстати, о посыльном.- Сказал Оленевский.- Доктор Долинин сделал предварительный анализ. В пузырьке – сбор трав, которые вызывают заторможенность и галлюцинации. Акация, серебристый клен и некоторые другие, но это будет ясно после более тщательного анализа, который смогут сделать только в Петербурге. Он свяжется с лучшими провизорами в аптеке доктора Пеля.

- Но нам нужно найти Игната, по описанию кухарки, человек, с которым он встречался - Калашников! Почему вы сбрасываете его со счетов!

- Забудь о Калашникове. У него твердое алиби. В день исчезновения Марии он был в Петербурге. Знакомые его подтвердили, только что прислали депешу от моих помощников.