Некоторые просто не должны умирать — они слишком живые для этого.

М. Сакрытина. Украденное дитя

— … невозможно никому объяснить. Мы были связаны, не чтобы что-то с этим сделать, Ромашка. Мы были просто связаны, ты понимаешь, да?

— Му, — сказала Ромашка.

Элоди тихо рассмеялась и отерла слезы.

— Я до сих пор иногда злюсь на него за то, что он струсил. Что повздорил с Жаном так сильно, что счел себя недостойным всего на свете… И так легко сдался в борьбе за нас, а мне самой победить было невозможно, но… но я не ради этого была его другом, Ромашка! Я просто его любила, и мне было надо лишь, чтобы он был счастлив, но он так и не стал, и теперь… Ma cheri! Да кто выдумал, что ты не даешь молока?

Похлопала корову по боку, привалилась к нему лбом и громко вздохнула, сдерживая всхлип в почти полное ведро.

Эдмунду хотелось подойти сзади, обнять, сказать, что все будет хорошо… Но как все будет хорошо, если с Бастьеном Лефевром у нее уже ничего не будет? Ни «хорошо», ни «плохо»?..

Просто… хорошо ей теперь будет не с ним. Но будет. Такова жизнь. Даже если кажется иначе.

Невольно вспомнил Гая и его слова на смертном одре: «Эд, не вини себя ни в чем. Просто живи. Ты никому ничего не должен. Никто не должен».

Жаль, что Бастьен ей такого не сказал. Те, кто покидает навсегда… если они не попрощались, как следует, это оставляет нас калеками внутри.

Эдмунд твердо знал, что скажет что-то единственно правильное тому, кто станет провожать его в последний путь. Такое, чтобы тому человеку было легче идти вперед и не оглядываться на то, что его — доктора Эдмунда Хейла — больше здесь нет.

Но вышло так, что на данный момент ему больше не с кем прощаться.

Он никого из них не уберег. Вырвался невольный вздох и у него.

Чуткое ведьмовское ухо Элоди услышало. Она оторвалась от Ромашки, яростно обернулась — прежде, чем он успел спрятаться за стену — и рявкнула, брызнув слезой, уже по-английски:

— Вы⁈. Как вы… посмели⁈.

Как он посмел видеть ее боль.

— Я же доктор, — попытался пойманный на горячем Хейл спрятать смущение за улыбкой и выступил в дверной проем, — мне положено видеть чужие раны…

На французском. На языке ее сердца, чтоб успокоить.

Элоди подобрала с пола горсть соломы и швырнула в него, но, конечно, не попала. Сухая трава полетела ей же в лицо сыпучей трухой, и Ромашка снова сказала свое коронное «му». Ведьма хлопнула корову по крупу, подхватила ведро в обе руки, вставая в боевую позицию… Вот-вот окатит этим теплым молоком с головы до ног.

Дейзи не двинулась с места. Укоризненно глядя на своего хозяина.

Эдмунд снова вздохнул. Сама же пришла… Значит, понимает, что надо… Выставил ладони вперед, вернулся к привычному английскому:

— Я тоже иногда швыряю вещи. Это помогает.

— Из-за Маргарет? — процедила сквозь зубы Элоди.

У него тоже зубы свело. Сложно говорить об этом спокойно. Но сейчас не время думать о собственной боли и том, чего не вернуть назад.

— Из-за многих. Вы не уберегли Бастьена. А я — две трети Лондона, Элоди. Всю свою семью. Друга и половину двора, где меня больше не хотят видеть.

Она медленно опустила ведро, продолжая держаться за ручку, впрочем. Но готовая к переговорам.

— Вы слишком много на себя берете. Чума — не ваша вина, Эдмунд. И слишком сильный враг. И… я не не смогла уберечь Бастьена. Я не видела его с юности. Мы… могли только писать друг другу письма. И все…

Должен ли он был что-то ответить?.. Эдмунд не был уверен. Но выговориться француженке следовало давным давно. И если это — тот час… Так что он ровно промолчал и не сдвинулся с места. В воздухе кружились пылинки, в тусклом луче света из слухового окошка.

И Элоди правда продолжила, пусть и несмело:

— Он служил на военном флоте. Сбежал после ссоры с моим братом, когда им было по восемнадцать. Из-за девушки. Трус. Я думала, оба были влюблены в нее. Но уже после, после того, как Бастьена не стало… оказалось, что Жан выдумал все из пустой ревности, — Элоди наконец отставила ведро, обхватила себя за плечи, заходила из угла в угол, дергая погасший компас. — Девушка медленно увяла с горя, потому что Жан наорал на обоих, и они не посчитали нужным обьясниться, ее родители от несчастья дочери умерли через пару лет, один за другим. После чего она вышла замуж без любви. Бастьен винил себя во всем. Жан… носил все это в себе и тоже так и не женился.

— Но как… вы разыскали его? Зачем?..

— Не знаю, — грустно усмехнулась Элоди и отерла щеку молочной рукой. — Он был моей первой любовью, до того, как отец перевез нас в Тулузу. Было интересно, что с ним… А потом как-то так вышло. Знаете, Эдмунд… он столько помнил и знал обо мне, сколько ни один человек на свете. И любил меня — я знаю точно, только про него единственного и знаю. Хотя и старательно отрицал это. Он слал письма каждый день, с любого уголка земли, помнил каждую строчку, каждое имя, каждое горе, каждый мой взгляд и поступок с самого детства… Он был живой историей меня, историей, которая имела право на существование… Знаете, — она снова тихо и горько засмеялась, — вы сказали «я живу жизнь». Так говорила ему я. А он так и не смог, так и не успел. И уже не сможет и не успеет.

Элоди отвернулась к Ромашке, погладила ту по холке. Сосредоточенно вычесывала рыжие шерстинки пальцами.

— В бою? — спросил Эдмунд тихо.

Ведьма покачала головой.

— Тиф. Глупо, правда?.. Он даже не сказал… Просто перестал писать. И я даже не встревожилась. А потом Жан услышал от старого знакомого… И поведал мне эту стыдную историю дурной юности, плача у меня на плече и кляня себя.

Черт. Что здесь можно сказать?.. Как будто этого было мало — она теперь еще и на чужбине.

— Но как вас занесло из Тулузы в Ирландию?

Она кулаком вытерла щеки и обернулась с улыбкой, будто извиняясь:

— Глупая была… Думала… если попаду в Новый Свет, о котором мы все мечтали в детстве, то печали развеются. Но корабль попал в жестокий шторм, волнами меня выбросило сюда…

— На эти камни⁈ — ужаснулся Эдмунд.

— Они не такие уж враждебные, эти камни. Знаете, Эдмунд… давайте я сварю завтрак? — она наклонилась за молочным ведром. — Вы слишком много узнали, я… это смущает. Хоть вы и доктор. А я все же — ведьма. И с докторами не имела ничего общего много лет.

Он выдохнул, пытаясь улыбнуться, развел руками.

— Надеюсь, вы не станете меня травить, госпожа ведьма? Я все же… хотел бы жить жизнь. Еще немного.

— Не стану. Если пообещаете меня не жалеть. Что было — то прошло. Боль осталась, но как без нее? Зато теперь мы можем видеть себя глазами тех, кто нас любил, — она тронула компас. — Эта вещица появилась у меня на шее именно как напоминание. Что мы совсем не такие, как кажется нам самим.

— «Появилась»?..

— В Ирландии часто случаются необъяснимые вещи, доктор Хейл. Скоро вы это поймете.

Ну вот. Снова она вернулась к роли насмешливой ведьмы-всезнайки. Эдмунд засмеялся, подошел и ведро у нее-то забрал.

— Завтрак сварю я, Элоди. Вы — гостья, мы же договорились. Снимайте плащ, торф в камине наверняка разгорелся, просушите подол. И осмотрите обитель лекаря, раз вам так любопытно. Дейзи, а ты иди гулять — погода какая хорошая!

И он выпроводил недовольную Ромашку на поле. Вдохнул ясного ветреного неба полной грудью. Некоторые просто не должны умирать. Как Элоди из Тулузы. Ее ждет еще так много хорошего: Эдмунд Хейл точно это знал.

Даже если Бастьена Лефевра нет. Даже если нет забияки Маргарет и старины Гая. Есть небо, есть ветер, есть земля, есть человек, есть корова. Трава, песни, парное молоко и сосед, заглянувший на завтрак. Нас всех ждет так много хорошего каждый день, несмотря на потери.

* * *

Ей казалось, что должно быть неловко. Сколько лет она рассказывала такие вещи только океану, и то — все реже?.. Три? Пять? Десять? И посчитать-то сложно… Ее выбросило на этот берег ближе к концу страшной компании Кромвеля — тогда признать свое происхождение было бы и вовсе смерти подобно. Значит, лет семь могло пройти. Или больше.

Но неловко отчего-то не сделалось. Доктор Хейл не смутился ее откровениям и не стал ее жалеть. Как и не сделал вид, что ничего нет. Просто воспринял как данность, как оно и есть. У него самого ран хватает. Наверное, потому они друг друга и поняли.

Не зря она сдалась компасу, что упрямо указывал на его «Забияку» на холме с того самого дня.

«Я не уберег половину двора, друга, сестра и две трети Лондона». Каково жить с таким-то бременем на сердце?..

Должно быть, ему снятся кошмары. Надо же — ее баночка меда. И что это за склянка с желтоватым настоем рядом?.. Пальцы сами потянулись к стекляшке возле старой потрепанной книги, поднесли к лучу света в окне.

— «Сны Элоди», — прочитала она вслух. И засмеялась.

Доктор возился с котелком стоя на коленях. Вздрогнул вместе со своим дурацким хвостиком, глянул на гостью. И ни капли не смутился:

— Ваш отвар. В том сне я не видел кошмаров.

— Тогда… — смутилась вместо него Элоди, осторожно возвращая склянку на место, — надо было называть «Сны сасанаха», звучит лучше. Вам часто снятся кошмары?

— Каждую ночь, — кивнул Хейл, будто это нечто само собой разумеющееся. — Предпочитаете овсянку с медом или солью, Элоди? У меня осталось немного хорошего бекона после поездки в Эннис, я поджарю. Там он стоит много дешевле.

Даже слюнка потекла. Элоди Моро редко могла позволить себе мясо. Как, впрочем, и овсянку на молоке. И яйца. И печь пироги — тоже не могла. Но как-то… привыкла.

Западная Ирландия — это тебе не Каркассон. И пища здесь ей не казалась важной. До этого момента.

— Главное, чтобы с молоком, — застенчиво призналась она и снова взялась за компас. Такой привычно теплый.

Он светится и греет, когда нужно, а у нее нет на то сил.

— И как вы боретесь с кошмарами, Эдмунд?

Он отмерял овсянку в котелок аптекарской склянкой. Пожал плечами, не поднимая головы. Кажется, для доктора готовка — это нечто вроде приготовления особого лекарства, где ничто не отмеряют на глаз. У Элоди по лицу сама собой расползлась улыбка. Рукава подкатал, но вот слишком длинная прядка с виска так и падает в глаза, мешает увидеть, верно ли попал в пропорцию…

Она уселась за стол на грубую скамью и подперла улыбку кулаком, чтоб он не обиделся, если вдруг посмотрит.

— Я не борюсь с ними.

— Но разве это не ужасно?

— А ваш компас — не ужасно? — таки повернулся к неф доктор и, отставив мешок овса в угол, потянулся за мешочком с солью.

Элоди возмутилась совершенно искренне:

— Компас — это дар! Дар смотреть на себя глазами того, кто верил в меня и любил. Именно благодаря этому я и стала мудрой Луди, доктор Хейл!

Да только доктора было не пробить, он стоял на своем:

— Но он напоминает вам о Бастьене. Разве это не больно?

— Я не хочу забывать. Он — мое прошлое, часть меня.

— И я не хочу.

Элоди не поняла. Доктор наконец встал, добрался до ведра, начал отмерять молоко все той же склянкой, сосредоточенно отыскивая мерную метку на стеклянном боку. Элоди достала из миски на столе расколотый орешек, покрутила в пальцах.

— Но почему вы не хотите забывать… чуму⁈.

Бастьен, их… узы — это все же светлое воспоминание, но докторское прошлое ужасно. Горы трупов.

Он взболтал сначала свой состав, кряхтя, подвесил котел на крючок, повернул крюк к огню. И, отряхнув ладони одна о другую, сел напротив, орешек в рот, нажал зубами. Подумал.

— Не чуму. Людей. Семью. Друзей. Выборы. Решения. Они тоже часть меня, Элоди. Думаю, наше прошлое — это наше богатство. В какой-то мере.

Она смотрела на него и не могла понять. Как можно носить в себе так много смертей и еще… хотеть жить?..

А ему попался орешек крепкий, он вытащил изо рта, положил на стол и расколол ножом.

Уютный аромат подогретого молока пополз в ноздри, желудок заурчал. Элоди показалось, что надо что-то сказать.

— Знаете, в Тулузе ведь у меня были ухажеры… — она засмеялась, вспоминая, — много ухажеров! Я была молода, красива, довольно богата…

— Вы и сейчас молоды и красивы.

— Но вот душа ведьмы — сомнительное приданое, — Элоди весело откусила от орешка, который крутила в пальцах, и остатки раскрошились на стол. — Но я не об этом… Так вот, Бастьен знал все о каждом из моих неудавшихся романов в подробностях. Писать ему — это же было как вести дневник. Но получать ответ… Ну, и когда мне говорили гадости и бросали — а так случалось с каждым из них — так горячо стоял на моей стороне… Смешно, да? Принимать ухаживания одних, а потом понять, что все еще любишь другого, того первого…

Задумчиво собрала крошки ореха в кучку.

— А расскажите про ваших — как вы говорите в Англии? — «возлюбленных», Эдмунд? Только не скромничайте, будто их не было — слишком уж вы завидный жених.

Доктор расхохотался.

— Ох, Элоди, будет вам! Завидный — скажете тоже. Придворный лекарь — это не так уж и завидно, у всей знати на побегушках и шут в придачу. Моя жизнь была с юных лет посвящена науке, и в юности и детстве я и вовсе был беден…

Только Элоди Моро скорчила такую рожу, что ни соврать, ни уйти от темы не вышло. Доктор Хейл уткнулся в ее лукавый взгляд своим пойманным врасплох, крякнул, занялся откатыванием рукавов обратно и сдался:

— Нет, конечно, были девушки, которых я считал красивыми — не без этого. При дворе и вовсе хватало красавиц. Но если бы я встретил такую, с который была бы… как вы это назвали — «настоящие узы» — то я бы тоже был готов писать письма, даже если ничего не предложат взамен. Лишь бы удержать это чувство… сопричастности. Именно ее, пожалуй, мне в каждой симпатии и не хватало.

Элоди сузила глаза:

— Ох, вы и подхалим, доктор.

— Да какой подхалим⁈. — он даже поднял руки. А молоко, кажется, в котле начало булькать. — Я честно!

Элоди встала, обошла стол и его хозяина, нашла деревянную ложку, подвинула овсянку с крюка, открыла подолом крышку и едва снова не захлебнулась слюной.

Вот уж точно — завидный жених. Варит овсянку на молоке. В Окситании даже самые бедняки едят лучше, конечно, но это все слишком давно и неправда. Оливковое масло и вино, и лепешки из изюма, а еще касуле на праздники…

Как же она давно не вспоминала обо всем этом.

— Вы ведь тоже думаете, как и все, что он просто меня использовал — признайтесь. Что такой дружбы не бывает, когда важнее всего… «сопричастность». Это глупости для взрослого человека. Зря я рассказала вам, потешаетесь теперь.

Разбухшие хлопья прилипли к стенкам: пришлось с усилием сдирать нагар ложкой. Готовить завидный жених не умеет. Да и какая ей разница, завидный или нет. Все сотрется, разочарования и боль. Просто жаль было так глупо открыться, будто снова семнадцать лет. Она слишком долго молчала, думала, и говорить нечего уже.

Только люди — они не камни. Они не умеют просто слушать. Они делают выводы.

— Решать вам, Элоди, зря или нет. Но я говорил серьезно.

— Вы ведь обещали еще бекон? Каша едва не сгорела, доктор. Вы слишком низко котелок повесили, а молоко у Ромашки густое — пригорает.

Она закрылась, и он понял. Встал, забрал ложку. Помешал вслед, попробовал.

— Еще не готова. Не придумывайте пустых обид, Элоди. Вы не представляете, — он приподнял крюк, отправил кашу обратно в огонь, выровнялся: — как часто Маргарет зудела насчет глупостей в моей голове. И пророчила жену, как рецепт на их изгнание, только не добилась успеха.

Он закусил губу. А потом щелкнул пальцами.

— Верно! Бекон. Погодите, он в подполе, — доктор Хейл весело продемонстрировал дверцу с петлей в полу. — Дома сасанахов — просто клад, Элоди. Подпол с ледником! Берите на заметку.

Засмеялся с искусно подделанной искренностью и полез вниз. Элоди подошла ко входу, присела и успела поймать его за рукав:

— Забияка Маргарет — какой она была? Расскажете?

Потому что те, кто жив в нас, и вправду не должны умирать. Доктор казался ошеломленным.

* * *