Нас всех преследует прошлое, Ватсон.

Призраки, которые омрачают наши солнечные дни.

Шерлок, ВВС.

— А у себя… у вас получилось?

Merde, она не знала теперь, как с ним держаться.

— Вы имеете в виду, Луди, не развалю ли я вам дом? — засмеялся Хейл, суя свой длинный нос на порог.

У нее НИКОГДА не было гостей. Внутри — никогда. Она сама в этом доме была гостем. И внутри не все подходило… посторонним взглядам. Элоди остановила доктора жестом ладони:

— Справитесь снаружи?

— Почему вы прячетесь, Луди? Потому, что француженка?

В груди вспыхнул пожар. Она же… она же говорит по-английски без акцента, она же с юности училась, а уж на земле Эри отполировала знания до блеска… Чем она выдала себя?..

— Простите, — повинился Эдмунд Хейл, — просто я слышал, как вы ругались на прялку. Я не выдам ваш секрет, обещаю.

Внутри все задрожало хуже разбитого окна. Элоди была близка к тому, чтобы разрыдаться и швырнуть тарелкой о стену. Прялка у нее не выходила с детства. А если кто узнает, что оно — детство — прошло в Окситании, то французской ведьмой-богиней быстро заинтересуются английские власти. И ничем хорошим для Элоди Моро, дочери любимца тулузской знати, не закончится. И все же она сцепила зубы и приветственно протянула руку:

— Зовите меня Элоди.

Он благоговейно принял ее ладонь в обе свои, легонько коснулся губами. Поднял взгляд с придворным обожанием:

— А вы меня — Эдмунд, Элоди. Честное слово, мне кажется, что никто к Дулайне моего имени и не запомнил, — и, больше не пытаясь проникнуть внутрь, доктор по-хозяйски отправился к окну напротив океана.

Она пыталась унять гнев, страх и трепет сердца. Потому что прятаться… она не пряталась — затаилась. Так сложилась жизнь, так устраивало всех, и ее тоже, а он пришел разрушать… Все, что возводилось с таким трудом, через галлоны слез и отчаяния. И казалось, что внутри — наконец расцвело благостное, чуточку грустное, но спокойствие. А не вот это море боли.

Привычно Элоди потянулась к компасу. Однажды утром она просто обнаружила его мерцание на своей груди. Вместе с этим миром в душе, покорностью судьбе, осознанием, что уже все. Все, что должно было случиться, случилось. А дальше — как сказал этот доктор?.. — «когда ты был по ту сторону, что может тебя напугать»?..

Она так дорожила этим состоянием. А теперь оно разбивается вдребезги. И она ничего не может сделать. Она смахнула попытавшуюся навернуться слезу и вышла на порог, притворяя за собой дверь.

— Как видите, «Элоди» тоже никто не запомнил как следует, — и сложила руки на груди, прислонившись спиной к косяку. — Переврали безбожно.

Ветер любовно гладил щеки, бесстыдно трепал волосы. И тоска, которая слишком долго спала — а она честно верила, что умерла — безжалостно сжимала шелковое сердце.

— Возможно, это и к лучшему? — предположил доктор, ковыряя ножом оконную раму. — «Мудрая Луди» — звучит и правда по-волшебному. Да, Элоди, — оторвал он на миг взгляд от своей работы, чтобы посмотреть на нее, — я уже поменял окна в «Забияке Маргарет», так что вашему убежищу не грозит ничего, — она невольно усмехнулась в ответ на его шутливую усмешку. — Найдется у вас острый нож? Выковыряйте старую замазку изнутри, раз уж мне нельзя заходить.

— Как у вас получилось?.. — спросила она совсем тихо.

— Получилось что? — не понял Хейл.

— Не бояться жить. Вашу жизнь.

Он прищурился, смешно наклонил голову набок. Отложил нож на подоконник. Подбоченился. Элоди попыталась объяснить:

— Вы были по ту сторону смерти. И решили жить. Почему вам… не стало все равно?

— А вам все равно, Элоди?

Она полагала, что да. Но не ответила.

— Если бы вам было все равно, разве вы пели бы? Помогали бы людям советом? Или отварами? Кстати — тот, из ивовой коры и тимьяна был великолепен. Я все пытаюсь повторить, но пока не добился успеха.

— Но я не чувствую, что живу, — печально возразила Элоди и сразу пожалела о сказанном.

Эдмунд подошел и взял ее руки в свои. Заглянул в глаза:

— Тогда заведите корову.

Это было так неожиданно, что Элоди рассмеялась вместе с ним и забыла отнять руки. А когда опомнилась, он уже посмеивался рядом и снова ковырял замазку стекла. И обвинять его оказалось не в чем.

— Мне корова по статусу не подойдет. Ну как вы себе представляете ведьму с коровой?..

— Тогда, может быть, коза сойдет?.. Ее и протащить по треклятой тропе будет проще. Я могу вам поискать, если хотите.

— О да, у вас большой опыт, Эдмунд, в поисках домашнего скота, — засмеялась Элоди. И призналась: — Я бы… хотела кошку.

Он кивнул. Будто все было уже решено и сделано. Как с этим окном.

— Элоди, не хочу показаться невежливым, но мы не сможем поменять стекло, если не соскоблить замазку с той стороны. А я хотел бы сегодня еще успеть к Падди.

* * *

Руки пахли горечью льняного маслом и золой, из которых они месили замазку у ведьмы во дворе. Несмотря на всю грязь и мокроту обратного пути по тропе, несмотря на душистое столичное мыло, которым он оттирал грязь с ладоней. И малюсенькую баночку меда в мешке, которой она его снабдила в благодарность, «чтобы отвар получился».

Эдмунд мысленно назвал еще не готовую настойку «Сны Элоди».

Рыжего Падди дома не оказалось. Зато Эдмунд имел сомнительное удовольствие познакомиться с миссис Падди, которая, едва узнав в нем сасанаха с проклятого холма, что выставил ее мужа трусом выпроводила чужака с немаленькой фермы тяпкой и криками.

И неважно, что он никого не выставлял, а выставили в итоге его. Едва в навоз носом не влетел.

Практика пока не клеилась, да и в деревне сделалось пусто. Даже Эй о’Бриан куда-то сгинул. Решимость доктора насчет того, что время все уладит, постепенно таяла. Вместе с фартингами, которые приходилось неизменно тратить на еду. Еще, конечно, есть немало, но однажды они закончатся, и что тогда?

Мойра, занимающаяся пабом вместо Дермота, пояснила, что в виду Аранских островов пошел крупный косяк сельди, вот все мужчины и сорвались на рыбалку.

— Еще и погода тихая — просто небесная благодать для Дулайна, сасанах. Принесешь мне молока-то Ромашкиного? А я ужин тебе поставлю.

Только Ромашкино молоко и спасает армию фартингов.

* * *

Элоди навестила его на третий день дулайнского затишья. Совершенно неожиданно. Стоит на пороге, смущенно улыбается и прижимает к груди торбу.

— Доброе утро, Эдмунд.

Он думал, это Эй вернулся. Прям с кровати сорвался — засиделся допоздна над Гарвеем — надеялся умориться и заснуть наконец, но ворочался до кругов под глазами, вскакивал от привычных видений и только вот недавно задремал. А тут… ведьма. Эдмунд натягивал подтяжку одной рукой, а другой пытался пригладить неприбранные волосы.

Элоди потопталась на пороге.

— Не могла отказать себе посмотреть на обитель настоящего лекаря. Вы меня не пригласите?

Он был вынужден посторониться под ее неожиданным напором. Вернул себе самообладание, старательно вспоминая придворные привычки держать лицо:

— В отличие от вас, Элоди, я вполне гостеприимен. Просто не ожидал увидеть на пороге лекарской обители ведьму.

— Вы дали дому имя. «Забияка Маргарет»? Это та, кого вы потеряли? — она невзначай будто прикоснулась к блеснувшему на свету компасу.

Лезет в сокровенное без стеснения. И в дом.

— Моя старшая сестра. Чума.

Шмыгнул к кровати, отыскал потерянную в ней ленту, связал волосы. Затолкал одеяло в угол. Захлопнул книгу.

— Простите…

— Чума также унесла ее детей и добрую половину населения Лондона, — Эдмунд не был зол, но его охватывало необъяснимое раздражение. — А кого потеряли вы?

— Я⁈.

Он кивнул на компас.

— Это ведь от него осталось?

Элоди покачнулась и оперлась о стену. Мотнула головой. В полумраке комнаты, казалось, компас слегка замерцал золотистым светом.

— Вы… слишком много хотите знать.

Эдмунд Хейл развел руками.

— Ну, знаете, это не я пришел к вам в гости. А вы.

— Это нечестно — вы были у меня, — тихо возразила ведьма. — Уже два раза.

Он знал, что наверняка звучит жестоко. И где-то даже этого хотел. Она так расспрашивала о его потерях, будто может все исправить, будто выше этого. Ввалилась с утра, воображая себя благословением. А сама поражена глубоким нарывом, успешно делает вид, что все хорошо, но тот болит и будет гнить, пока не вскрыть и не очистить рану. Это адски больно теперь — раз не лечила вовремя — и что из него за врач, если пройдет мимо?

Не только она умеет рыться в душе. Эдмунд вспомнил свой блаженный сон на ее заднем дворе. Почему ведьма считает, что только она тут имеет право лечить?.. Что будет забирать кошмары из ночных снов, что она сильнее?

— Вы развеиваете печали над океаном, Элоди? Или толчете из них волшебный порошок?

— Что? — не поняла совершенно сбитая с толку гостья.

Эдмунд тяжело вздохнул. Женщины — они и в Ирландии и Франции женщины.

— Завтракали хоть? Садитесь.

— Я не…

— Ненадолго? Бросьте, куда вы спешить? Останьтесь. Вон, Ромашку подоите — вы же отлично разбираетесь в коровах. И считайте, что в расчете.

Она осторожно опустила свою торбу на пол в солому. Поправила юбку под плащом. Он еще не успел растопить очаг. Здесь топят торфом — он долго горит, и на карстовых плато его куча. В отличие от дров, с которыми Хейл так неудачно воевал в свой первый день.

Захлопотал, засучивая рукава, у холодного камина. Элоди помялась:

— Ну, раз вы настаиваете…

— Как врач — настаиваю. Вы живете в Дулайне, а значит, тоже относитесь к моим пациентам.

Ведунья тут же гордо вскинулась:

— Я не нуждаюсь…

— Любой человек нуждается, — отрезал доктор. — Все мы несовершенные дети Божьи, Элоди. Иметь прошлое, что болит — не зазорно.

— Кто вам сказал…

— Ромашка ждет, Элоди, — прижал ее Эдмунд. — Вы же знаете, что коровы не выносят безразличия.

— Никто не выносит безразличия, — отозвалась поучительно француженка и раздраженно громыхнула ведром, что висело на гвозде.

Он обернулся и лишь успел заметить выглянувшие из-под подола щиколотки, когда она встала на носочки, чтоб дотянуться. Хейл хмыкнул:

— И после вы сердитесь, что я задаю вопросы.

— Чего вы от меня хотите, Эдмунд⁈.

— Это я хочу? Вы пришли ко мне.

— Первым пришли вы.

— Первой пришла Дейзи, если уж на то пошло.

Вышло смешно, но она не рассмеялась. Помедлила, качнула скрипнувшим ведром, будто думая о чем-то своем, ведьмовском. Мелкий торф начал тлеть, наконец отзываясь на искры кресала. Потянуло костром и сухой травой — Эдмунд влюбился в этот запах ирландских очагов.

И вдруг голос Элоди дрогнул как натянутая струна:

— Его звали Бастьен Лефевр. Друг… детства. И… мой любимый человек.

— Возлюбленный. Мы в Англии говорим так.

Что ж — он полагал нечто в подобном духе.

— Нет, — упрямо повторила ведунья. — Любимый человек. Возлюбленным… он быть не захотел.

Элоди дернула ведром и подбородком одновременно и с отчетливым притопом удалилась. В хлев.

Как это бывает?.. Почему… не захотел? Элоди красива, все при ней, всякому составила бы завидную партию.

Эдмунд доложил еще кусок торфа побольше и присыпал сухим вереском. Мойра научила… Искрит, тлеет, чихает. Пахнет.

Бедная ведьма. Влюбилась безответно и носит его вещь на шее. Но почему здесь? Где француженке лучше не оказываться, где она похоронила саму себя? Зачем везла его сюда? И почему компас светится, если он принадлежал тому, кто ее не оценил по праву? Он же явственно видел.

Тихонько заглянул в хлев. Так и есть — мерцает. Звездным сиянием, чтоб его…

Элоди доктора не заметила. Она шепталась с Ромашкой на французском, а та, безмятежно жуя, внимала. Что корове чужой язык? Она все понимает.

Эдмунд тоже учил французский. Так что не стал уходить и невольно напряг слух.

* * *