Ты не можешь вернуться назад, но можешь идти вперед.

т/с «Кристи», 1994.

Прекратить откладывать поездку в Эннис его убедил Эй о’Бриан.

— Эй, сасанах, в начале месяца приезжает сборщик ренты, и если ты не поторопишься — попомни мое слово — тебе несдобровать.

— Да разве это кого-то расстроило бы, — хмыкнул Эдмунд.

Потому что неделя прошла, а весь Дулайн упорно продолжал обзывать его сасанахом. Да — правда, крышу «проклятого дома» молчун Дерри и старик Лиам помогли ему подлатать, а Эй каждое утро заходил выкурить трубку и изречь каких-нибудь новых указаний. Мойра научила его готовить пастуший пирог и таки начистила стены до блеска — в обмен на две дойки «заговоренной коровы». Каменный пол устилала новая солома, и Хейл мечтал однажды покрыть его деревом и ковром. К зиме — непременно. В какой-то мере его все же признали, заметили, пусть и как забавного «полоумного», не более. Пусть и из-за нелепого происшествия с ведьминым обрывом.

Эдмунд на сон грядущий порой возвращался мыслями к той странной женщине, что живет там в полном одиночестве, поет колдовские песни и варит отвары из тимьяна. Давно ли?.. Что держит ее там?..

В общем, в чем беда для Дулайна, коли сборщик ренты выселит его из проклятого дома сасанахов с починенной крышей?..

Да и что греха таить — верилось доктору в страшные рассказы о гадких английских лендлордах с таким же трудом, как и в то, что отшельница Луди — селки, ведьма или богиня. Ну кто может выселить англичанина, бывшего придворного врача из дома, что и так зарастал травой и гнездами галок? При дворе или городской лечебнице подобные формальности вовсе не имели значения. А и когда помогал Маргарет с детьми угол найти да прокормиться — всегда можно было договориться с хозяйкой: подождать, не повышать цену и не вышвыривать на улицу.

В Дулайне полно суеверий. Их нашептывает древний голос океана, должно быть.

Эй глубоко затянулся и посмотрел в разбитое, затянутое масляной тканью окно:

— Падди расстроит. Ты обещал его лечить.

— Обещал. Только он так и не пришел. Но я непременно навещу его сам, как только закончу с порядком.

С таким красным лицом и вспыльчивым характером бывшему владельцу коровы вполне может грозить апоплексия. Если обнаружится твердый пульс и головные боли, придется диагностировать плетору. Для рыбака это опасное заболевание.

— Он и не придет. Не после того, как Лиам обвинил его в трусости.

Эдмунд рассмеялся, растирая порошок в ступке. Волшебный отвар Луди натолкнул его на мысль пройтись вдоль реки, собрать ивовой коры. Ведь он и у Гиппократа читал, что ивовая кора охлаждает кровь, несмотря на презрение городских врачей к народной медицине. Простые методы работают — Эдмунд на себе убедился. Лучше пиявок и ртути. От чумы они никого не смогли спасти. Должно быть что-то иное, и он непременно это что-то отыщет.

— Неужто это все всерьез, Эй?

— Тут все всерьез, сасанах.

— Кроме меня, я думаю.

— Тебя это расстраивает?

— Нет, — пожал плечами Хейл, приблизил ступку в лицу, понюхал. Та самая тихая древесная горечь миндаля и прелой листвы. — Я не за признанием сюда приехал, Эй.

Потянулся за склянкой, воронкой — и начал пересыпать толченую кору в сосуд.

Конечно, он не отказался бы и от признания. Кто откажется? Но он приехал, чтобы двигаться вперед, потому как все, что было позади, сгорело. И у него не так уж плохо получалось: с Ромашкой они вот даже подружились. Наверное, с Эем тоже немного. Их утренние разговоры за его занятиями с корой и местными травами начинали входить в привычку. Эдмунд проверял их по травнику Герарда, зарисовывал, проверял свойства, собирал в пучки. Эй дымил и порой отпускал некие глубокомысленные замечания, как вот сегодня.

— Поэтому ты должен остаться, сасанах. Свожу тебя в город, так уж и быть.

Кора просыпалась на стол и — сквозь щели между рассохшимися досками — на половую солому. Эй о’Бриан встал и подошел к двери на задний двор, продолжая дымить.

Вероятно, это ирландский способ сказать «ты нам нравишься»?..

Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Эдмунд не стремился понравиться. Не на сей раз. Просто жил в свое удовольствие, так, как не мог позволить себе прежде. По глупым городским причинам, что сгорели в великом пожаре и умерли с тысячами жертв чумы. И не суть важно, что он для местных пока что сасанах и «полоумный доктор», а не врач. Время и труд все перетрут. Врачебная честь — святыня, которой Эдмунд пренебрегать не стал бы и на краю света.

Обидно, конечно, что смеются, но в целом начхать он хотел на насмешки. Здесь дышится иначе и есть собственный угол.

И вот скажите пожалуйста — первая простая неделя в Дулайне принесла ему гораздо большее ощущение полноты, чем вся предыдущая жизнь служения и обязанности угождать. И он еще и «должен остаться».

* * *

Среди прочего списка покупок и оформления бумаг о долговременной аренде «Забияки Маргарет», которую так и внесли в реестр, Эдмунд зашел к стекольщику. Промасленная ткань вместо стекол — это сущий кошмар. Подумал и… наскреб на одно больше. У мудрой Луди на западном окне тоже была мешковина и сквозная трещина. Должно быть, ветер с океана воет в нем зловеще и выхолаживает маленький дом насквозь.

Не то, чтоб он был благодарен — хотя и благодарен тоже, только все между ними как-то странно — но оставить женщину в беде было не в характере Хейла. А ведьма совершенно точно в город не поедет. Откуда-то он это знал. И никакой Эй о’Бриан не станет предлагать полубогине-селки подводу. Она же сама может, что угодно.

Только вот всю неделю в деревне она не появлялась. Он даже Мойру спросил — и вправду, в субботу в «Старого Гуса» Луди не приходила: он не пропустил. А уж тем более — на службе в воскресенье: что ведьме делать в англиканской церкви? Впрочем, ирландцам-католикам — тоже нечего. Такое у них тихое сопротивление. Эдмунд пошел, конечно — из привычки и уважения — хотя и предпочитал встречу с Создателем под звездным небом, а не каменными сырыми сводами среди хмурой горстки настороженных людей и нудных наставлений.

Мудрой Луди там правда нечего делать. Мудрая Луди, если и верила в Создателя, тоже встречала его у океана лицом к лицу.

Или у того одинокого камня на холме по дороге в Эннис. Будто кто-то поставил двери посреди пустоты. Эй пояснил, что это дольмен, «место силы», где стирается грань между миром духов и людей. И они еще называют себя христианами. Язычество сплошное, ну да ему какое дело, он сам такой себе верующий.

Океан в этот день был почти спокоен — на счастье Хейла — но тропа размыта недавними дождями, кое-где только боком и пройдешь, а кое-где камни сыпятся прямо в обрыв. Самоубийство, и только. Он помнил еще с предыдущего раза. Но тогда он искал Ромашку и не мог сдаться. А теперь тащит отрез стекла под мышкой и инструменты. Как объяснить, зачем он это делает?..

Эдмунд не знал. Он впервые делал здесь все то, о чем не имел понятия, но чувствовал правильным. И не собирался переставать.

Чайки орали почитай что в ухо, ныряя в пустоту серого воздуха, и под рубашкой сухого места не осталось, когда нога съезжала по болотистой глине в сизую пропасть.

Черт. Он подтянулся о карстовый выступ, и будто бы расслышал вдали звонкий голос колокольчика. Так было и в прошлый раз… Она где-то здесь протянула звонок?.. Не схватиться за камень рукой на этом участке пути невозможно. И верно — тонкая, почти незаметная нитка… Ведьма, как есть ведьма.

* * *

Элоди стояла на тропе. Всю последнюю неделю она пребывала в смутном беспокойстве. Ей не нравилось, что что-то могло для нее измениться с появлением того доктора. И вместе с тем — где-то в глубине сердца смутно на это надеялась. Только что могло измениться в душе, которая больше ничего не хочет для себя, которая мечтала раствориться в творении, и у нее почти это получилось?

А теперь — душу наполняет смятение, и компас холодеет с каждым одиноким днем. Будто связь с Бастиеном слабеет, будто что-то изменилось. Что могла изменить одна корова?

Она с ней поговорила. Следовало молчать.

Но от того было так тепло в сердце. Теплее компаса, по-живому, настоящему.

Кто-то шел: колокольчик не лгал. Пыхтение и бренчание неудобной ноши она услышала за последним поворотом. Какой-то самоубийца или отчаявшийся: в марте здесь слишком сыро, чтобы побеждать тропу за здорово живешь.

Каково же было ведьмино удивление, когда из-за обрыва показалась черная голова того самого доктора Хейла, который внес смуту в ее спокойствие вместе со своей сбежавшей коровой?..

— Что вы делаете здесь? — вырвалось невольно у Элоди.

Он снова заставил ее отступить, пропустить, устало отер пот со лба и шеи и осторожно спустил в траву странного вида мешок.

— Что это?..

— Стекло. Для вашего окна.

Что он сказал такое?..

Мокрый весь, грязный — пусть и выглядит лучше прошлой их встречи. Довольный весь такой, кивает на трещину в ее сигнальном окне. Рядом с лысиной от пожеванного его Ромашкой плюща. И садится прямо в траву, потирая спину. Продолжает, как ни в чем ни бывало улыбаясь и глядя ей прямо в лицо снизу вверх:

— Я был в Эннисе — у меня стекла побиты, знаете ли. Пришлось потребовать у стеклодува научить вставлять его в раму — я не знаю об этом ничего. Подумал, что и вам стоит починить ваше. Должно быть, из него страшно дует.

Не должно быть, о правда. Но с какой стати этому городскому доктору волноваться о ее окнах?..

— Так что решил привезти кусок и для вас, — он распустил завязки мешка и вытащил кусок стекла, завернутый в серую тряпицу. — Не знаю, правда, угадал ли с размером.

Элоди никак не могла вернуть себе облик ведуньи, комкала края плаща во вспотевших руках и неловко, почти враждебно выдавила:

— Зачем мне это?

— Потому что у вас там трещина, Луди — вы же не станете отрицать?.. И вам нужна помощь.

— Мне⁈. Помощь⁈. Я же… богиня Эри, доктор Хейл!

Он фыркнул, мотнув головой, и мелкий хвостик на затылке насмешливо закачался следом.

— Вы? Богиня?.. Прошу вас, Луди! Вы — обычная женщина. Очень… несчастная и одинокая женщина.

— Что⁈ Я⁈ Несчастная⁈ — Элоди откровенно возмутилась. — Какие у вас права на подобные заявления, доктор Хейл!

— Мое право в том, что я доктор, — он шмыгнул носом и, опираясь о собственные колени, тяжело поднялся. Посмотрел честным взглядом синих глаз: — Так что, вам оно нужно?

И покрутил острый кусок стекла в руке без перчатки.

Элоди запнулась. Почти что больше жизни нужно. Ветра в последний месяц стояли жуткие, и уцелевшие куски грозятся вылететь в любое мгновение. Торфа для очага приходится докладывать немеряно. Но она тоже не умеет вставлять стекла в окна. И сама не справится. Принимать же его помощь…

Она ни разу не принимала помощь в этих землях. Никто и не предлагал, собственно. Зачем помощь ведьме, скажите на милость?..

— И вам… охота было ради этого взбираться по опасной тропе?

— Ну, вы же ходите по ней.

— Это другое дело. Я не трепещу перед смертью.

Он размял плечи, пожал ими и посмотрел в сторону горизонта, подставляя лицо легкому бризу. Сегодня тихо, но завтра наверняка Дулайн обмоет новый шторм. Таков уж март.

— Как и я.

— Почему? — Элоди искренне удивилась и даже уставилась на странного доктора.

Который привез ей из города кусок стекла, чтобы ей не дуло в треснутое окно по вечерам. И рискнул жизнью ради этого, хотя она не просила и даже привела ему все доводы против.

Доктор усмехнулся горько, провел рукой по волосам, и виски у него оказались чуточку серебряные. Усмехнулся, будто вспоминая что-то, будто читая собственную память с дымчатых стай облаков над морской гладью.

— Знаете, Луди, не так уж далеко остались времена, когда смерть была так близко, что и руку протягивать не нужно. Так близко, что будто уже побывал по ту сторону. Изо дня в день. Туда и обратно. После такого смерть перестает пугать — поверьте. А в один прекрасный день… она отступила и ушла, а я остался. И подумал: что ж, раз я жив, то воспользуюсь жизнью наилучшим образом.

— Помогать другим?.. — она и не заметила, как затаила дыхание, как засмотрелась на его полный горечи острый синий взгляд в никуда.

Это все, что осталось после неслучившейся смерти в ней. Хотя «мудрая Луди» — не бог весть какая помощь, но все же… ее существование несло местным надежду, и если хотя бы это она могла им дать…

А он поэтому, верно, решил стать доктором в этой глуши.

Но Эдмунд Хейл сморгнул, повернулся к ней, заставая врасплох, и тепло улыбнулся:

— Нет. Просто жить ее.

Растерянная Элоди сглотнула. Отвернулась, поправила зачем-то волосы за ухо. Сделалось неловко. Просто жить? «Просто быть». Это одно и то же?

Отдаленно где-то внутри казалось, что нет. Она ведь была мертва. Почти мертва. Везде и нигде одновременно.

— А вы почему? — полюбопытствовал доктор.

Это уж слишком. Все это — слишком!

— Хорошо… — закусила она губу, так и не поворачиваясь, пошла к дому. — Научите и меня… ставить стекла, доктор Хейл.

Ее голос наверняка потонул в голосах океанских диких лошадей, относительно спокойных сегодня, но тихие шаги за спиной и согласный хмык дали знать, что он услышал.

Незаметно щелкнула крышечкой компаса: обычно спокойно оборачивающаяся к «настоящему северу» стрелка вертелась сумасшедшим волчком.

* * *

«True north» дословно значит «настоящий север», но метафорически часто используется для обозначения верного жизненного курса.