Останови часы и погаси огонь.

Переверни портрет и двери в дом закрой.

Нас нет нигде. На севере, на юге, западе, востоке —

Нас нет. Но ты живешь. И эти строки

Пусть силу придадут пройти путь до конца.

Живи сейчас. Люби. Не прячь лица.

А. Крейн. Шолох.

Каково же было удивление Эдмунда, когда у хлева пустой и выхоложенной «Забияки Маргарет» его встретила нетерпеливо переступающая с ноги на ногу Ромашка. Еще и поприветствовала невнятным мычанием.

Он пару раз едва не сорвался с размытой и скользкой тропы в воющие пенные воды океана. Потом подвергся сотне насмешек Падди, Эя и прочих завсегдатаев «Старого Гуса», что, собственно, было неудивительно. Хромой сасанах, бредущий с океана, побитый и исцарапанный, грязный, в дырах. Хвастающий, что проводил последние годы при королевском дворе Лондона. И потерявший корову, ради которой приехал в эдакую глушь. Бредет в проклятый дом с разбитыми окнами, а неподалеку в заброшенной башне Дунагора каркают вороны.

Освистанный и растоптанный Хейл едва влез на свой холм, всерьез подумывая о том, что Дулайн — это был плохой выбор. И тут такое.

— Му, — сказала Дейзи и мотнула головой в сторону хлева.

Ведьма не соврала.

Она правда ведьма, коли сделала такое.

— Му, — повторила Ромашка, яростно ударяя себя по худым бокам длинным хвостом.

— Да-да, — отмер Эдмунд, засуетился, скрипнул калиткой, стукнулся раненной ногой, остановился. Улыбнулся с недоверием: — Подожди минутку… мне надо руки вымыть, согреть.

И скамейку найти. И ведро. Что там еще?.. Кольцо?.. Нет, не станет он ее больше привязывать.

* * *

Когда вымытый, зашитый и причесанный доктор Эдмунд Хейл явился в паб с половиной ведра парного молока, шутки зашумевших вмиг дулайнцев замерли в воздухе.

— Привет, Падди, — махнул рукой Эдмунд рыжему разгильдяю. — Привет, Эй, привет, Дерри. Кому у вас тут можно сбыть молоко? Я столько не выпью — испортится. Жалко.

— Молоко, — потянулись со всех сторон шепотки, и их хозяева снова обступили сасанаха плотным кружком. — Покажи, сасанах!

— Дейзи сроду не давала молока! — вскинулся Рыжий Падди у затопленного камина.

Дерри молча бухнул пива в кружку, а кружку — на стойку. Так вот оно что! Вот же плуты эти дулайнцы.

— Ну что ты, Падди, — улыбнулся Хейл с убийственной нежностью. — Если бы это было так, ты ведь честно бы меня предупредил, правда?

Падди крякнул, почесал грудь сквозь рубаху и нахохлился в своем углу. Эй — а вместе с ним и прочие — загоготал, треснул Эдмунда по плечу.

— А не промах ты, сасанах! Как догонял?

— Али вы не видели, — пожал плечами Эдмунд. — Движение полезно для разума и тела.

— Видели-то видели, — влез старик с длинными седыми космами и грубом сером свитере, — да возвращался ты, сасанах, от мудрой Луди один. Али у нее совета просил?

И потряс пальцем эдак многозначительно. Взмыленная парами кухни кудрявая Мойра с Нижнего Пастбища тут же влезла в мужской разговор:

— Тогда я молоко возьму. По чем отдаешь, сасанах?

— Мойрин, тебе моих коров мало?

— Ничего ты не понимаешь, Падди — раз ведьма корову заговорила, то и молоко целительное будет.

— Она не ведьма, а селки, сколько раз тебе говорить, Мойрин?

— Богиня Эри, темень вы оба — как есть богиня, появилась среди бед и спасла свой народ, — влез старик в свитере. — Сразу после Кромвеля.

— Тогда тем более хочу молоко от сасанахской Ромашки.

Вот-те нате. Нежданно-негаданно ведерко выстраданного молока (а сколько выстрелило из вымени в землю?..) оказалось нарасхват. Еще и на вечернюю дойку выстроилась очередь, а он и слова поперек сказать не успел.

— Пива сасанаху, Дерри! — крикнул старик — его звали Лиам с Пристани. — За мой счет!

— Уже налил, — хмыкнул большой немногословный Дермот, хозяин «Старого Гуса», кивая на кружку с опавшей пеной.

Эдмунд, довольный победой, но уставший от торгов, безумного дня и шума, все же открестился:

— Еще много работы в «Забияке Маргарет», а до заката осталось недалече. Но вот закончу — приглашу вас всех на новоселье. Дерри, кусок пирога какой-нибудь найдется мне перекусить?

— Я помогу, сасанах!

— Оно тебе надо, Лиам? — фыркнул Рыжий Падди в сторону старика. — Корова как корова.

— Да у тебя молока не давала, Падди. Кишка тонка по тропке к богине за благословением слазить?

— Сам знаешь, Лиам, — вскочил Падди из своего угла, сжимая кулаки, — что я не трус. Кто твою лодку в шторм прошлой зимой вытягивал?

Мужчины быстро влезли в жаркий спор, кто бОльший трус — Падди или Лиам. А тем временем услужливая Мойра тронула Эда за рукав:

— Доктор, а я вам могу еду готовить. И доить буду. И по дому помогу.

Хотела «зачарованного» молока.

Люди — они всюду люди. Покажи им чудо — и они уже забыли про проклятый дом, про чудака и чужака, про смешного сасанаха, про полоумного доктора. Теперь Эдмунд Хейл — владелец чуда, и это самое важное, несмотря на разгар ссоры Падди и Лиама.

Чудо назвалось чудом, потому что приплели ведьму Луди — и только. Она сама местное чудо и божество. Как она им стала?.. После Кромвеля, выходит? Долго. Впрочем… судя по тому, что Эдмунд увидел, ей им становиться было не нужно. Она просто пришла в этот мир такой. Не отсюда. И потому смотрела на мир свысока. На него — свысока.

Хотя была совершенно обыкновенной женщиной. Ладно, не совсем — скорее, необыкновенной — но все же женщиной, а не предметом их суеверий. Которая всего лишь от безумной толпы держалась вдали. Может, даже не смотрела свысока. Хотя ему показалось, что смотрела, и почему-то именно ей он этого спустить с рук не может. Королю мог — он король. Эю и прочим мог — они местные. Маргарет мог — она была старшей сестрой. А еще — БЫЛА. И велела жить, не пряча лица, когда она отдаст Богу душу.

Но Луди?.. Луди — никак, несмотря на то, что она сделала его владельцем чуда.

Он тоже не отсюда и тоже пришел в этот мир иным, но это у него с рождения, и смотрит он на людей со всех сторон, кроме той, что свысока. Профессия обязывает.

Притихший за дымом старой трубки Эй с внимательным прищуром наблюдал за сасанахом. Пожалуй, только он и Дермот-трактирщик не забыли, что перед ними стоит не счастливый владелец зачарованной коровы и опустевшего ведра, а полоумный доктор и сасанах. Лишь во взглядах появилось любопытство, проблески уважения и все такое прочее.

Эдмунд тепло улыбнулся местной кухарке и снял ее настырные пальцы со своего локтя:

— Нет, Мойра, спасибо. Я сам себе на хозяйстве. Но на прием заходите, как только прикреплю табличку. И вы, Лиам, и ты, Падди. Тебе ведь вообще бесплатно — не забудь.

Кивнул Эю и Дерри, и вышел. С куском пирога в тряпице и пустым ведром.

Фартингов ему никто не предложил, зато услуг наобещали море. Тоже хорошо, а даже лучше: связи — они начало всего.

* * *

К сумеркам ветер усилился, и море забилось о каменный клиф Дулайна с глухой, раскатистой, неустанной яростью. Совершенно бессильной и совершенно свирепой.

Поправляя сигнальную свечу в западном треснувшем окне, слушая вой океана и глядя на седые буруны, несущиеся табуном морских взбешенных лошадей с нечесаными гривами, Элоди почему-то поймала себя на мысли, что сасанаха сие зрелище привело бы в ужас. Или в восторг. Первый шторм в графстве Клэр не умеет оставить безразличным. Она даже обернулась к окну на задний двор — будто оттуда за вершиной холма можно было увидеть его проклятый английский дом. Нет, конечно. Ему и океан-то слышно тише.

Совсем немного. Потому что океана в диком Клэр слишком много, чтобы от него возможно было спрятаться на холме или в башне Дунагоре. Элоди пробовала той страшной ночью, когда случился ЕЕ первый шторм в Дулайне.

Тот, что смыл ее ночью с борта прибитого к ирландскому берегу, потрепанного северным ветром «Ля Фудра». Ухватившейся за доску утопленнице помог добраться до берега ровно мерцающий свет, который кто-то зажег в окне этого самого дома, покрытого плющом. Кто или как — тогда было для Элоди загадкой. И как-то так вышло, что теперь она еще и зажигает в его окне свечи для таких же, как она тогда.

Не то совсем изменилась, не то наконец стала той, кого в ней упорно видел Бастьен в каждом своем письме и детском воспоминании, с первого и до последнего своего мгновения. Лучом света надежды на что-то хорошее. Может, такой ее видел и Жан, может — и отец, и тысячи других, но им был нужен этот свет, даже если для того ей требовалось сгореть в пепел. А Бастьену… Бастьену была нужна она, даже полная ужасов на крыльях ночи, даже являющая собой кучку пепла. Несмотря на то, что они так и не увиделись с тех самых пор, как гоняли коров по пыли Лангедока, несмотря на то, что он не хотел ее сердца, несмотря на то, что она не могла сжать его руку на одре болезни и проводить в последний путь. Он все равно ухитрялся видеть в ней призрачные свет и тепло, и те и вправду зажигались вновь благодаря его вере.

Элоди сжала компас в кулак до боли. Даже не попрощался, не предупредил… А его вера превратилась в компас на ее шее: люди рядом теперь всегда найдут дорогу домой, но только не Элоди.

Потому что теперь она жжет свечи в окне, а не себя.

Пламя свечи дрожало от бури за окном, пыталось сорваться с фитиля, но тщетно. Такие простые вещи. Здесь такая простая жизнь.

И сегодня впервые Элоди пришла мысль, что стоит завести какое-то животное посерьезнее, чем пчелы. Потому что говорить с Ромашкой… было в этом что-то сакральное и целительное. Только где взять животное?.. Не торговать же у местных, как бедняга сасанах. Мудрой «Луди» не к лицу…

Английский доктор так сильно отличался от ирландцев. Нельзя сказать, что Элоди англичан не знала — они вполне ей встречались и в Тулузе, и в Бордо. Но совсем иные: чопорные, слишком правильные, холодные. И чуточку сырые. Это если не говорить о возмутившем мир убийстве собственного короля. Чужие. И при том — протестанты.

Ирландия оказалась иной — свободной, дикой, настоящей. Сказать здесь, что она католичка из Тулузы, было политически опасно, вернуться — невозможно да и нет причин, продолжать путешествие в Новый Свет за детской мечтой ее, Бастьена и Жана — бессмысленно. Все с тем штормом было будто бы кончено. И начато. Так что она осталась, несмотря на сырую погоду. Здесь, в Дулайне, спокойно. Немного мертво, будто часы остановились навсегда. Наполовину в жизни, наполовину в смерти. Наполовину во сне, наполовину наяву.

Палец сам по себе снова потер теплую крышечку компаса. «Просто будь».

Элоди была. Без часов, без времени, без ожиданий. Растворяясь в океане, становясь то ветром, то травой, то пчелой в полете, то лучом рассвета, пронзающим утренний туман на поле. Немного богиней, немного селки, немного ведьмой. Светом, и почти ни капли — человеком.

Ей нравилось.

Но Эдмунд Хейл оказался не ирландцем. Не французом. И совсем не таким англичанином, каких помнила Элоди. Он хотел корову. И совсем ничего — от нее.

В тот день часы будто бы вдруг пошли. И мудрой Луди сделалось страшно.

* * *