— Да неужели? — сухо спросила мама.

— Да, а еще я очень ранимый, — провозгласил Торкиль.

— Оно и видно, — кивнула мама.

— И меня легко обидеть. Собственно, я уже обиделся, — добавил Торкиль для весомости.

Д. У. Джонс. Ловушка для волшебников

Она смеялась — да неужели?.. Та женщина-селки из паба, мудрая Луди, к которой ходят за советами и у которой покупают травы. Смеется, как самый обычный человек, и широкий капюшон упал с головы на плечи.

Эдмунд Хейл почесал затылок, посмотрел на безмятежную Ромашку и расхохотался тоже. Даже похлопал корову по шее, чем, кажется, ее крепко удивил.

— Посмотрел бы на это король Карл Второй.

— Король?..

Ведунья резко вспомнила, кто она такая, и вернулась к мудрой ипостаси, в которой встретила его на конце тропинки. Запахнула плащ, вскинула брови снисходительно и всезнающе. Безмятежно и божественно.

Вот как. Ха. Но он и сам не прост, между прочим.

Эдмунд наклонился, медленно поднял кочергу, с досадой отмечая, как неприлично изодрал единственные штаны. И пытаясь припомнить, захватил ли в спешке отъезда иглы и нитки в саквояж. Должен был — без них при врачевании ж никак. Выпрямился. Покрутил кочергу в воздухе на манер трости. И небрежно изрек:

— Уверен, ему бы понравилось. Король — тот еще любитель комедий, мадам. Придворный врач Эдмунд Хейл, к вашим услугам, — изобразил он поклон и припал на пораненную ногу.

— Бывший придворный, — мягко поправила Луди.

Язва. Зубоскалить изволит. Эд сохранил любезную улыбку и ответил, как пристало отвечать на оскорбления при королевском дворе — исключительно вежливо и благопристойно:

— По велению сердца я предпочел двору графство Клэр. И безбожно сожалел вчера, что не успел познакомиться с вами. У вас прекрасный голос, мадам.

Ведьма Луди пожала плечами и легонько улыбнулась.

— Вы покупали корову, доктор Хейл. Вас можно извинить.

Ничто ее, плутовку, не берет.

— Значит, вы участвовали в групповом надувательстве, мадам? — Эдмунд прищурился с подозрением.

И бочком приблизился к притихшей у плюща Дейзи, ухватил повод. Корова — о диво — не возражала.

Зато лодыжка возражала.

— Я⁈. — искренне поразилась ведунья.

— Я не удивлюсь, если мерзавка Дейзи и молока не дает. Да, Ромашка?

Ромашка невнятно согласилась и дернула шеей.

— Ну вот, — расстроенно взмахнул Эд кочергой вместо трости, в ответ корова всхрапнула и дернулась, — я так и думал.

На что ведьма неожиданно едко возразила:

— А я не удивлюсь, если вы просто доить не умеете.

Закипало внутри нечто такое, что хотелось взметнуться очередным «да я, да вы…», но сапоги были мокрые, локти и колени ободранные, нога подвернутая, в сапогах мокро.

И Эдмунд лениво пожал плечами.

— Не умею. Я же неразумный сасанах. Пошли, Дейзи.

* * *

Казалось неловким, что бедняга исстрадавшийся сасанах уйдет вот так. К мудрой Луди не приходят без повода и тем более — не уходят обиженными. Даже сасанахи, хотя на ее памяти этот — первый. Мудрая Луди оставляет после себя свет и надежду.

Поэтому Элоди простерла руку с коротким:

— Стойте!

Доктор Хейл обернулся одновременно со своей Ромашкой. У обоих лица были обиженные, оба грязные и мокрые. Вот же, merde!..

Элоди приосанилась, исполняясь внутреннего спокойствия:

— Выпейте отвару и обсушитесь, доктор. В таком состоянии, еще и с коровой в поводу вы до конца тропы не дойдете.

— Я…

— Я дольше здесь живу, чем вы — не пререкайтесь.

— Насколько долго?

— Достаточно, чтобы местные перестали задаваться вопросом, откуда я взялась.

Решительно подошла и забрала из его руки поводок напряженной Дейзи. Встала впереди и чуть сбоку, протянула свободную ладонь.

— Когда вы пытаетесь поладить с коровой, доктор, во-первых — становитесь так, чтобы ей было удобно вас видеть. Глаза ведь у нее сбоку. И так же, как вы представляетесь при дворе, в пабе или мне — надо представиться Ромашке. Вы ведь этого не сделали утром, не так ли?

Грязнуля-доктор чуточку растерялся. И Элоди порадовалась втайне, что таки сбила с него спесь. Он почесал затылок, демонстрируя продранный на локте рукав. Локоть у него был белый, английский, не знающий солнечных лучей и соленых ветров.

— Значит, не сделали, — заключила Луди. — Ну же — протягивайте руку. Как вы можете звать свою Ромашку на прогулку по смертельно опасной тропе, если она вашего запаха не знает?

— Больно многословны вы для ведьмы, — пробурчал Эдмунд Хейл, дергая хвостиком так, как это сделала и настороженная Дейзи.

Но знакомство состоялось. Ромашка его замызганную ладонь обнюхала, коснулась мягкими бархатистыми губами, и доктор-сасанах рассмеялся: да, это щекотно.

— А теперь погладьте ее по холке, — проговорила Элоди, — будто возлюбленную.

— Возлюбленную тоже гладят по холке? — фыркнул доктор, но послушался.

Умник ученый. Элоди слыхала, что при дворе шутов и интриганов развелось достаточно. Но чтобы они приезжали на забытые берега Ирландии «по велению сердца»?.. Темная история.

Которую ей знать нет надобности. Так что издевку доктора можно оставить без внимания.

— Она расслабилась немного — чувствуете?

— Да, — с удивлением воскликнул доктор. — Да вы волшебница, мадам!

Элоди пожала плечами насмешливо:

— Всего лишь ведьма, доктор. Перед дойкой не забудьте сделать то же самое. А также согреть руки. Они у вас холодные и грязные. А теперь давайте посмотрим вашу ногу: вы на нее припадаете.

Доктор отшатнулся вместе со своей коровой.

— С ногой я справлюсь сам, мадам. А вы обещали отвар и обогреть. У вас здесь и вправду дует.

Элоди фыркнула.

— Зайдите за дом, там тихий уголок. Только осторожно — сегодня пчелы вылетели размять крылышки, не разозлите еще и их.

* * *

У Ромашки шерсть была жесткая, короткая, а кожа под нею приятно теплая. Сейчас и повод держать не пришлось — беглянка явно обратила на его докторскую персону свое коровье внимание и сосредоточенно вынюхивала рубаху, при этом перебирая бархатистыми губами и щекоча грудь. Смешно и какое-то детское ощущение чувства внутри несмотря на пронизывающий океанский мягкий бриз.

— Ну, хорошая моя, — потрепал он Дейзи по пресловутой «возлюбленной» холке. — Молоком делиться будешь? И пусть все Падди и Эи катятся к чертовой бабушке, да?

Корова фыркнула, переступила ногами и пряднула ушами. Неужто поладили?

Но вот ведьму он разозлил — Эдмунд это чувствовал. Даже несмотря на отличный отвар из тимьяна, ивовой коры и меда. «Это вас согреет, снимет воспаление и гул в голове после пива Дерри». И вдобавок — одеяло. И кресло-качалка.

Он — столичный болван, а не доктор. Еще и пчелы жужжат вокруг, и солнце припекает, и океан бессильно бьется о клиф за домом.

Упрямая ведунья настаивает, чтобы он стащил сапоги и делает лопуховые припарки на распухшую лодыжку. Волосы ее склоненной головы пахнут солью и медом.

А, черт с ней. Неловко, но Хейл провалился в сон, будто все, что было прежде — охваченный пожаром Сити, люди, сломя голову бросающиеся в Темзу, этот запах гари, от которого не отделаться, как и от той страшной птичьей маски и видений смердящих тел на улицах…

Только пчелы над примулами, запах пригретой мартовским солнцем травы, вечный океан, теплый покой…

Когда Эдмунд проснулся, пчелы уже собрались в улей, утреннее солнце скрылось за набежавшей на небо тучей, и не было поблизости ни ведьмы, ни коровы. Ни даже сапог.

Что за дьявол?.. Встревоженный Хейл, теряя одеяло на ходу, утопая босыми ногами в вездесущей влажной траве поспешил к фасадной стороне странного дома. Ведьма, недовольно бормоча себе под нос, крутила колесо прялки. У нее не получалось и разок вырвалось — или показалось? — французское «merde».

— Проснулись, доктор? — подняла мудрая Луди свое безмятежное колдовское лицо.

Показалось, видимо. Эдмунд сглотнул. Слишком все… мистично. Слишком все… смешалось.

— А где Дейзи?..

— Я ее отправила домой.

— Что⁈.

Ведьма рассмеялась хрустальным смехом. Ей нравится выставлять его на посмешище, как и всем прочим.

— Будьте осторожны на тропе, доктор. И не забудьте правильно обращаться с Ромашкой — или она снова сбежит.

Кулаки так и сжались, а лицо наверняка побагровело.

— Вы опоили меня, одурачили…

В удивленном взгляде Луди сверкнули молнии. Она отчеканила в ответ:

— Я не одурачила вас. Только дала отдохнуть. И корова все равно не прошла бы по тропе. А вы — через буерак.

— А вы — конечно, можете. И по тропе, и через буерак⁈

— Вы забываете, что я ведьма, милый доктор.

— Да, а я — всего лишь доктор сасанах, — закивал Эдмунд с горечью.

На деревянной завалинке он усмотрел собственные сапоги и развешенные чулки. Дернул сердито начал обуваться.

— Вы забыли про «полоумный», — подсказала услужливая ведунья.

— Еще и полоумный? Прекрасно! Вот если коровы не будет на месте, я вас засужу, дражайшая колдунья-богиня и кто вы там еще. Дурака из Эдмунда Хейла мог делать король, могли — ирландские мужики, но вы…

Прекрасное видение покоя его так жестоко обмануло! Корову отправила домой? Да как такое возможно? А он за нее четверть состояния отвалил.

* * *

Тремя часами ранее.

— Эх, Ромашечка, заснул твой хозяин, совсем с тобой умаялся, — тихо рассмеялась Элоди.

Доктор был гордец и чудак, шут и пьяница, но что-то в нем искрилось живое. Ей не нужное — ей ничего теперь не нужно — но помочь Хейлу захотелось. Пусть и рискованно. Ну и не оставлять же его драгоценную корову себе. Он слишком дорого за нее заплатил. Падди не зря имеет славу первого мошенника на деревне.

— Занесла же тебя нелегкая ко мне… — поглаживая корову по холке и спине, Элоди разулась, подошла к болотистому пригорку, укрывающему дом от любопытных взглядов деревни. — Ты ведь согласишься меня прокатить, правда?

Осторожно подняла одну ногу, закинула Ромашке на спину. Корова напряглась, но Элоди заглянула сбоку ей в глаз, потрепала по холке снова.

— Я не наврежу тебе, ma cheri. Но надо возвращаться домой. Хейл слишком тебя любит.

Первые шаги Дейзи вышли неуверенными, кривыми, пьяными. Но Элоди умела обращаться с коровами. Она легонько ударила пятками по ее бокам.

— Ты знаешь, ma cheri, лет в двенадцать мы с Жюлем и Бастьеном поспорили, чья корова быстрее добежит до оливы, — всадница засмеялась, похлопав неумело виляющую Ромашку по холке, а затем за ухом. — Ну, ну, милая. Нам недалеко, всего на вершину холма. И — видишь — вон та серая граница из камня? Там я тебя и отпущу, — наклонилась к ее уху, и снова пришпорила босыми ногами, потянула за ухо, задавая направление. И зашептала: — Славные были деньки… Мы скакали как безумные, как язычники, представляя себя катарами. Или индейцами. Мы собирались в Новый Свет, Ромашка… Представляешь?.. В Новый Свет… Тогда мы собирались еще… что сделаем что-то вместе. Мы были такими детьми.

Элоди вздохнула и подставила лицо врывающемуся на холм ветру.

— А потом Жюль поссорился с Бастьеном, папá придумал свою «королевскую фиалку», мы переехали в Тулузу, все потерялось на много-много лет…

Ладонь сама потянулась к компасу. Тепло и грустно.

Ветки и колючки цеплялись где-то за подол платья и Дейзины надежно покрытые густой жесткой шерстью ноги и бока. Ирландия…

Ирландия. И никакой пыли, никаких олив, никакого Бастьена.

Воспоминания мелькали одно за другим.

— Громкий выход в свет, роскошные платья, балы и кавалеры, полные блеска. Вроде бы все, о чем только может мечтать юная дева, а вроде и что-то не так, не до конца. Никто не знал тебя, и ты никого не знал…

Кочка за кочкой, и снова пятки, и снова колючки, и снова клочок ткани, и снова ветер. Элоди отерла увлажнившийся уголок глаза.

— А позже — ты знаешь — я таки разыскала Бастьена, пусть на другом конце страны и написала ему письмо, а он ответил, и завязалось то самое, что случается раз в несколько веков, но обычно почему-то никогда не оказывается возможно…

Прах этой невозможности стал компасом. Когда-то.

— А какие у нас там были дороги, Ромашечка! Твердые и пыльные, вот по ним бы тебе скакать понравилось, да?

Ромашка довольным «му» отозвалась на любовное похлопывание по шее.

Вот и серая каменная граница. Элоди легко соскочила босыми ногами на сухую кладку и сшибла пошатнувшийся плоский камушек. Потянула Дейзи за повод, заставляя перескочить. И, не спрыгивая в траву, наклонилась и чмокнула в лоб.

— Иди, милая. Больше не прибегай ко мне. Ты слишком дорога своему хозяину. Но если все же прибежишь… расскажу тебе еще сказку о Лангедоке. А все, что случилось потом — уже не сказка.

* * *