Что такое любовь?

Мама б ответила мудрая:

Это росток, что сквозь камни на свет пробивается.

Это когда со счастливой улыбкой встречаешь утро ты.

Н. Способина. И оживут слова.

Что бы ни принесли эти двое на хвосте, утро с ними в двери ворвалось теплое и солнечное. Бесенок тут же прыгнул ловить солнечный зайчик на стене.

— Ну, доброго утречка вам, соседи… — прокашлял в кулак Оуэн после тычка в бок от Мойры с Нижнего Пастбища.

Девушка была румяна, жизнерадостна, а в руках держала миску с пастушьим пирогом — Эдмунд узнал по запаху печеных овощей и свежего хрустящего теста.

— Доброе утро!

Эль только растерянно улыбнуться и успела, а Мойрин уже взвизгнула и повисла у нее на шее, оставляя хмурого Оуэна в одиночестве шататься и хвататься за стену на каменной ступеньке. Пришлось Эдмунду ловить бывшего тори под локоть и помогать войти.

— Я так рада тебя видеть, Эль! Ну, вас обоих, конечно, доктор… — засуетилась Мойра, вытаскивая едва не помявшийся в объятиях пирог. — Это вам. К завтраку.

Эдмунд переглянулся с женой всего на мгновение — большего гости не дали — выходит, они на завтрак приперлись. Впрочем, пирог пах божественно и никак не мог равняться с овсянкой, да и Эль выглядела обрадованной.

— Присаживайся что ль, сосед, — хмыкнул Эдмунд, помогая Оуэну добраться до лавки у стола. — Ногу покажешь?

Протез тори приладил ремнями к поясу, культю обмотал, но переход с фермы Падди до «Забияки» мог оказаться фатальным. Вспотевший вмокрую Оуэн болезненно скривился, придерживаясь рукой, чтобы сесть. И вздохнул с видимым облегчением.

— А и смотри, коли любопытно, сасанах, — фыркнул он еле слышно, но насмешливо.

Пусть тори и было больно до смерти — без сомнений — но сиял он как полуденное солнце. Горд собой. Да еще бы — герой героем. Еще и девушку привел.

Что оставалось, как покачать головой и присесть напротив, отстегнуть изобретение лимерикского кузнеца Мелвина и размотать замученную ткань? Рана на удивление оставалась сухой, заражения не наблюдалось, однако свежий отек распространился на все колено.

— Вот горный козел — иначе не скажешь, — цокнул Эдмунд языком, осторожно прощупывая припухлости. Поднял голову на бледного как смерть гордого собой пациента. — Не сиделось тебе?

— Так доктор простудился в буррене, горячку схватил. Пришлось тори самому.

— Тори застрелили солдаты. Ты не безобразничай больше, Оуэн из Коннемары. Давай посмотрим, что можно сделать… Вставай — только осторожно — подтянем, чтобы тебя не перекашивало так…

— Да ты что⁈ — от визга Элоди и Мойры он так и выронил протез со всеми ремнями. — Эдмон! Это же…

Ведьма говорила сквозь ладошки, в которых скрывала щенячий восторг и румянец. Что еще случилось⁈.

— Вам… — смутилась немного Мойра, — надо будет Гранию навестить…

Эдмунд осторожно кивнул, поглядывая то на Оуэна, то на жену, то на Мойрин. Но у первого лицо было каменное, у Эль — спрятанное, а Мойрин всегда имела такое.

— Навещу. И Падди тоже. Вот только с Оуэном зако…

— У них будет ребеночек, — выдохнула счастливая Эль. — Представляешь?..

Они с Мойрин обнялись и запрыгали, сам как горные козы. Что?.. Но ведь Падди теперь не может…

Это теперь не может. А неделю назад — вполне мог. И месяц тоже. Потому что за неделю не…

— Эдмон, — подлетела к нему Эль, — это такое благословение для них свыше, правда? После всех бед? Ты же позаботишься, чтобы все…

— Женщины, — высокомерно хмыкнул Оуэн. — Мы за тем и пришли. Миссис Падди не хотела никому говорить, она ж… ну, потеряла уже детей, знаешь.

Тори на этом смутился. Вряд ли он в последние годы обсуждал с кем-либо вопросы деторождения, тем более — с доктором сасанахом.

Но если этот ребенок родится — это, конечно, ее единственный шанс. Риск велик, однако — это не невозможно. Еще будут ровесники у них расти… Эдмунд почесал затылок и крякнул. Вот уж кто бы подумал. Родись у них кареокая дочка, прекрасная, как ведьма-селки, а у них рыжий вредный Падди-младший, и влюбятся того гляди, и будет скандал, как про ведьму и сасанаха, и что тогда…

И что тогда — им будет проще, потому что ненависть уже теперь исчезает. А до тех пор еще ого-го сколько воды утечет.

Что мысли его понесло неожиданно далеко, Эдмунд понял только, когда счастливая Мойра затараторила над ухом:

— А я узнала сегодня утром, случайно, и говорю ей: Гранни, доктора Хейла надо звать, пусть посмотрит что к чему, и как… А она — никто знать не должен! И ты, Мойра, храни секрет, а то уши оторву. И язык твой болтливый. Потому что если снова мертвый родится — точно будут болтать, что проклятие на мне. И… заплакала так горько, знаете… Падди теперь ведь не ругается совсем. Только сидит, смотрит в стенку и улыбается. Иногда гладит ее здоровой рукой по щеке и поет вникуда «Дорогу меж двух холмов»… — девушка успела расплакаться и сама, и уже вытирала обильно льющиеся слезы.

Оуэн смотрел на нее с такой нежностью — даже рукой было потянулся, но передумал — что Эдмону подумалось, что сколько ни суди людей, никогда правды не узнаешь. И еще того гляди и их дитятко примешается к дружбе Падди и Хейлов. Он поднял протез с пола, отряхнул от земли и соломы и стал примерять ремешки, с трудом сдерживая улыбку до ушей.

— А я говорю ей — пойдем, Мойрин. Думать тут нечего. А я провожу, чтоб лиха на дороге не случилось.

— Ой, — заплакала Мойра на сей раз счастливо, — он такой отважный, доктор Хейл. Оуэну ведь не стало хуже, правда?

Элоди только тихо улыбалась и накрывала на стол. Кажется, все поворачивалось как надо.

— Мойрин, поможешь? Там в кувшине шиповниковый отвар, а в подполе… Бесенок, а ну кыш!

— Не станет. Он у тебя просто герой, Мойрин. И Грания… конечно, я пригляжу. И на Падди взглянуть надобно, — и на Дермота. Прав тори — слишком он залежался-то в своем счастливом медовом месяце. — Вот сейчас позавтракаем и пойдем. Нет, а ты, Оуэн, останешься. Тебе на сегодня хватит. Разве что ведьма моя тебя на Ромашке довезет.

— На корове⁈

— А ты не слышал солдатских баек о фейри и подземном тоннеле?

Оуэн насупился, складывая руки на груди.

— Я с сасанахами не знаюсь!

Элоди и Мойра прыснули смехом так заразительно, что Эдмон тоже просто рассмеялся бывшему повстанцу в лицо.

— Оно и видно. Вставай, козел горный. Будем прилаживать тебе протез как следует. Или закончишь как капитан Грейвз на первой кочке.

* * *

продолжение главы от 16.04.

— Вернулся?

Острые веточки розмарина бодро торчали из каменистой земли, отливая серебром в мглистом луче летнего солнца. Элоди растерла пальцем стебелек меж плоских иголок, с наслаждением втянула носом аромат с щепоти. Пахнет домом. Сушеные пучки втридорога в Эннисе — это совсем не то же самое, что собрать свежий с собственного огорода поздним утром и покрошить в прохладный розовый морс из подпола.

Утро позднее, но в Ирландии настоящей жары не случается, даже в полдень, даже в разгар июля. Значит, принялся, mon cher. Чудесно.

Черный Бесенок на подросших высоких лапах гонял сонливых мух между расцветших кустиков белой фасоли. Прижимал уши, припадал заострившейся мордочкой к земле, вертел задком с задранным в струну хвостом, но постоянно промазывал. С мышами в подполе охотнику везло больше. То и дело приносил на порог в качестве подарка, а один раз и на кровать. Ох, она и визжала, а Эдмон хохотал только…

Когда-то фасоль во Франции и осела благодаря своей красоте — мотыльки белых цветов волшебны на стрельчатой зелени. Из Нового Света. Вот и все, что досталось Элоди Моро от детской мечты о нем. Впрочем, нынешний новый свет ей куда больше по душе.

Эдмунд целенаправленно шагал к ней от калитки по мощеной камнем дорожке и скрипел песком и камушками под подошвами. Доктор с укором морщил брови.

— Опять в огороде копаешься? А если себе навредишь?..

— Эдмон, — рассмеялась она весело и взяла его щеки в перепачканные землей ладони. Теплые, шершавые от короткой щетины. — У меня срок всего два с половиной месяца, и то — это если мы с тобой не ошиблись в расчетах!

Доктор Хейл закономерно надулся.

— Я могу ошибаться, но твои лунные дни — дни. Растут твои друзья из Лангедока?.. — покосился он на кустики и черную тушку Бесенка, в очередной раз пролетающую меж ними.

А ведь это он их любимой жене выписал. Якобы из Дублина. Вместе с теми самыми гравюрами Амбруаза Паре, которые теперь гордо висят в его приемной, в которую превратился отгороженный уголок их кухни. Висят и пугают девочек вроде Ифы и восхищают мальчишек как Роб.

— Растут, конечно. Земля есть земля, Эдмон.

Эдмон трогательно пытался от нее утаить, но Элоди легко догадалась, что обеспечил диковинки ему Джонатан Ривз. Якобы случайно заехал на их свадьбу после Майской ночи. И сообщил: «мешочек белой фасоли — это к счастью молодых». Поэт, чтоб его, merde.«Французское поверье».

Из «Старого Гуса» Лиам пытался негодного сасанаха выгнать, но сердобольный Эдмон вступился. А он жених все-таки. И на дуде игрец. Даже на собственной свадьбе им петь и играть пришлось.

Сдалась Ривзу их свадьба. Но Эль тогда тоже подумала и решила и мужу неожиданный подарок сделать. Тихонько подсела к Ривзу и попросила в следующий раз, раз уж такое дело, привезти книгу того восточного лекаря, что рекомендует частое мытье. Эдмон очень много о ней вспоминал и сетовал, что стоит дорого и найти в лавках непросто, да так и не разжился, а теперь где уж там. Но она пообещала ему контрабандный сундук из пещеры.

И с Мойрой и Ифой они притащили его на пляж. А Эдмону Элоди сказала, что они идут собрать меда. Мед тоже собрали, конечно. Девушкам очень понравилось на клифе. И было решено сделать это волшебное место их женским убежищем…

А на днях Эй о’Бриан отправился в Эннис. Приехали торговцы из Корка, если Ривз достал Авиценну, то и подарок прибудет…

— Все равно Ромашка твои кусты сожрет одним махом, — заявил тем временем ее практичный мужчина.

И принялся деловито отряхивать лицо от комков земли.

— Как дела у Грании? — спросила Элоди, подхватывая хмурого доктора под локоток и увлекая к дому.

Ромашка снова блуждала где-то на самом краю поля черной точкой на буераке.

— Хорошо, — от мысли о беременной соседке Эдмон тут же расцвел, будто ребенок: — Знаешь, я ведь не привык иметь дело с рождением новой жизни, Эль, все больше с хворью да смертью. А здесь… Сердцебиение мальчишки такое ровное, уверенное и отчетливое, что и мое сердце наполняется восторгом. Видела бы ты саму Гранию! Да не узнать того мрачного стража с метлой, когда я расписываю ей, каким здоровым вырастет ее сын!

Она засмеялась и щелкнула его, такого милого, по носу.

— Откуда ты знаешь, что сын?..

Эдмон смутился от чего-то и покраснел. Пожал плечами, задрал голову к крыше: галки, которых он когда-то прогнал, свили гнездо у дымохода, и завзято каркали, кружились.

— Называй это предчувствием.

Эль покачала головой, невольно придержала пока еще плоский живот, когда споткнулась о выстающий с дорожки камешек.

— А Падди?

— Все еще разговаривает с чайками, — вздохнул Эдмон, хватая ее покрепче, чтоб не упала. — Прилетают к нему на поле, а он им: «Как дела, Тибби?» и те крякают в ответ, а он повторяет.

— Чайки не крякают. Это утки крякают. Ну, что из тебя будет за отец?..

Он одним махом подхватил ее на руки и перенес через порог.

Обожал так делать, с самой свадьбы. Элоди уже перестала брыкаться — раз ему нравится. Да и с чего, собственно, ей быть против.

— Самый безумный и любящий, свет мой Эль, — он звонко чмокнул ее в нос и поставил на пол. Недавно покрыли его дубом — роскошь несусветная, зато сразу дом стал уютнее во сто крат. — Когда твои утиные окорочка можно будет есть? Что, наш горный козел Оуэн зря стрелял уток в Коннемаре? Испортятся там в подполе и жиру!

— Сейчас вытащу, — рассмеялась на его радость и осадила: — на кассуле. Я ж на свадьбу Мойрин обещала.

Проверила в холодном углу печи кадку с остатками фасоли — всю ночь замачивалась. Набухла, нежная будет. Пересыпала в котелок. Сварить отдельно, а уж потом томить в печи сутки, переложив слоями с утиным конфи, свиным окороком и травами.

— Но до свадьбы еще два дня! — ужаснулся Эдмон.

— Хорошая кухня требует времени и терпения. Если бы ты при дворе был поваром, а не доктором, милый мой Эдмон, ты бы это знал. Ну, не будь как Бесенок, не корчь такие рожицы! Дам тебе попробовать кусочек, так уж и быть.

Эдмон сгрузил саквояж у стола, размял уставшие плечи. Потянул носом — в открытую дверь влетел влажный аромат нагретой травы. Голос океана он уже научился не замечать. Странно представить, что где-то существует полная тишина, без этих отголосков его вечности…

И чайки «крякают» наперебой, мешая свои крики с галками на крыше.

— Бесенок не умеет строить таких рожиц, как я. Куда полезла?

Он поймал ее на дороге в подпол. Элоди хотела было заупрямиться — с ее беременностью у Эдмона случился очередной долгосрочный приступ заботы, и раз она даже рассердилась и сказала, что боится — так пусть запирает в башне Дунагоре! Доктор Хейл окстился, но ненадолго. Так что теперь оставалось махнуть на него, безнадежного, рукой. А уж если ей снилось что!.. Тогда его собственные кошмары, от которых его спасали только ее песни, не значили ничего. Вазой бы на полочку поставил. Такой, что у маркизов всяких на специальных тумбах для красоты.

Но Элоди ведь не ваза!

Только Эдмон положил ладонь ей на живот с такой солнечной улыбкой. Такую теплую сквозь платье. И столько в нем любви. Что как ругаться?

— Наша дочка будет петь так же волшебно, как и ее красавица-мать.

— Дочка?.. — расхохоталась. — Что-то ты обрастаешь предчувствиями, Эдмон! И кто из нас двоих — ведьма?

Потянулась его коротко поцеловать. Эдмон подхватил ее за талию.

— Назовем ее Маргарет? Ну, я все же дольмену зять, не просто кто-нибудь…

Он осекся: с улицы было слышно, как подъезжает и останавливается у «Забияки» повозка.

— Верно, это Эй вернулся! — обрадовалась Элоди, выскользнула из объятий доктора и побежала встречать.

С повозки Эя неловко слезал богато разодетый седой господин, определенно француз…

— Все достал, Эль! — помахал посылкой, завернутой в тряпицу, о’Бриан. — И еще смотри, кого тебе привез.

Что-то смутное зашевелилось в сердце, такое… каменное. И не до Авиценны стало, едва приезжий француз обернулся. Потому что она поняла.

Он тоже растерянно застыл, глотая ртом воздух. Мсье Жан-Батист Моро, тулузский парфюмер. Бледный, в морщинах, такой… такой родной, со слезами, побежавшими из опустившихся уголков глаз.

— Папá⁈. — неожиданно громко всхлипнула Эль, и они одновременно бросились навстречу друг другу.

* * *