Она не понимает, что делает. У нее в голове нет ни одной здравой мысли.

Дорама «Вера», 2012.

* * *

К нам он пришел в соли волн седых:

Спесь стоптана и башмаки.

У очага уселся один,

Монетку бросил: «Хлеба неси».

Старик налил ему горькой, кивнул:

«Садись, парень, кости согрей».

На скамейке кривой моряку

Улыбнулось крушенье надежд.

Чайки с пронзительными криками кружат над ленивыми волнами. Мама говорит, что океан — это просто табун морских лошадей. Так вот сегодня они совсем покладистые, сонно хлещут себя хвостами по бокам на мирном выпасе у берега. Как старушка Дейзи отгоняет кусачих мух. Стоит у развалин ведьминого дома, жует плющ и смотрит в душу, хлопая длинными ресницами.

Если подползти к самому краю мягкого клифа на животе и заглянуть вниз, видно призрачную пену, полощущуюся в прибрежных камнях, похожих на драконьи зубы. Никто не знает, кто похоронен на дне этого моря. Точно пастух Шеймус, который свалился с тропы смерти в прошлом году. Но кто еще?

Рыцарь из драконьей джиги покоится не здесь — Маргарет Хейл в свои одиннадцать это знала точно. Потому что он был погребен вместе со своей женой-селки, с которой они жили до самой глубокой старости в мире и согласии, как папа с мамой, и умерли в один день. А потом вот стали этой самой морской пеной, которой плюются в клиф дикие лошади океана.

Но — вполне возможно, что под их невесомыми копытами лежат останки доверчивого моряка, который встретил фейри у о’Мейли. Это где-то в Коннемаре, наверняка.

Маргарет накрутила длинную травинку на палец и проорала дерзкий припев:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.

Он клялся ей в любви навек,

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что приплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— И вот какое Старик Дермот имеет право утверждать, что фейри не существует⁈. А бабка Эшлин — будто Бога оскорбляет одно их упоминание⁈.

Травинка не запустилась птицей, как хотелось, а просто, медленно кружась, полетела вниз. Под мышку девочке ткнулась голова кота.

— Мяу, — сказал старый Бес.

Да, бабку Эшлин даже имя их черного кота оскорбляет. И бабку Гранию тоже. Просто удивительно, что Падди-младший с такой старой и строгой матерью, еще не сошел с ума, как его отец. Впрочем, если бы не Маргарет, точно сошел бы. А так — полазит с нею вместе на ведьмин обрыв играть в фейри, погоняет на коровах наперегонки по буераку, поживет нормальной жизнью — и не будет ку-ку. А он же не хочет.

Никто не хочет. Маргарет почесала лоб коту.

— Без веры в чудеса и жизнь не жизнь, правда, Бес? Даже дядька Ривз смеется и соглашается, что все возможно. Он самый серьезный, кого я знаю — он собирает налоги. Помнишь книжку с картинками, Orbis Pictus, которую он мне привез на Рождество?

Бесенок приоткрыл глаз и покосился на взбалмошную дочь Хейлов. Помнит ли он? Он помнит все. Как эта козявка пахла молоком, орала по ночам и не давала выспаться хозяевам. И ему приходилось ложиться рядом, мурчать и греть собой, и хозяйка смеялась, что «Бесенок с первого дня лучше компаса». Как она научилась ползать и сразу же чуть не свалилась с крыльца, а он — заорал так, что Эдмунд прибежал из хлева.

И сейчас она тоже может свалиться.

— Правда, мама бранилась, будто ему вредно приезжать в католический праздник, и у папы потом кошмары были, а то Роб Дерри грозился дом поджечь… Дурак он этот Роб Дерри, пусть и взрослый.

— Мр, — согласился Бесенок, потому что правда есть правда.

И ненависть Хейлы ненавидят, а он тоже немного Хейл таки. Правда, и ему тут же досталось:

— Хотя и ты хорош — зачем ему в сапоги нагадил?

Маргарет вместо чесать за ушком, оттаскала за загривок, а потом в то самое ушко проорала второй куплет:

Пусть на дворе воет зимний буран — она босая сидит.

Копна волос пахнет сорной травой, жадный взгляд, как омут, манит.

«Расскажи про моря и войну» — пальцем по ладони ведет.

Он рассказал ей все обо всем. А она ему — ничего.

Это у нее сейчас блажь на фейри и трагические истории любви, чтоб ее! Бесенок засучил лапами, пытаясь выбраться из мертвой хватки бедовой девчонки. А она дрыгала ногами:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.

Он клялся ей в любви навек,

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что уплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— Мейзи, сбрендила⁈

Прежде, чем сорвиголова Маргарет Хейл сообразила, что это Падди-младший вырвался наконец с фермы и прилез на «ведьмин обрыв», дрянной мальчишка грубо оттянул ее за ноги по траве прочь от края. Бесенок ретировался с пронзительным мявом, едва не задавленный этими сумасшедшими.

— Падди-Веснушка, — закричала Маргарет, хватаясь ладошками за траву и срывая ту пучками, — это место издревле святое и принадлежит женщинам! А ты как с ними обращаешься!

Падди фыркнул и бросил ее бедные ноги, когда юбки уже неприлично задрались до колен.

Он был силач, этот Падди-Веснушка, пусть и всего на четыре месяца ее старше, зато в плечах шире ого-го, и выше на голову. Что могла Маргарет против этого гадкого парня?

Даже обогнать на корове теперь трудно, потому что Ромашка больше ни-ни. Папа говорит, что это она вошла в степенный возраст, но новую заводить пока не собирается, и всех телят продает где-то в Галоуэе. Травы на всех не хватит: Хейлы держат овечек. Но на овечках не поскачешь. Вот что папа с мамой в жизни понимают?..

Вмиг надувшаяся Маргарет, кряхтя, поднялась, оправила юбки и подбоченилась. Падди-Веснушка взирал на нее насмешливо с высоты своего роста и небольшой кочки.

— Твой отец сюда ходил как к себе домой и ничего.

— Мой отец — наполовину фейри, понятно? И он был просто влюблен в маму, а ты тут ни одним боком, Падди! — огрызнулась Маргарет.

— Ты меня сама позвала, — ухмыльнулся Падди-Веснушка.

Честно — Маргарет бы звала, например, Роуэна из Коннемары или Мейлин Дерри, но они не любили скакать на коровах и у них не было фермы, где этих коров можно достать. А Веснушка прилип как репей с пеленок и как-то так вышло, что она везде таскала его с собой.

— Коров не привел, что ли?

— Сегодня не вышло, — деловито сообщил Падди и полез на развалины. Там на проломленной крыше есть удобное местечко, чтоб смотреть на диких океанских лошадей. — Мама готовит перегон, так что они всех осматривают с Робом и дядькой Оуэном.

Подал ей руку, чтоб Мейзи было удобнее влезть. Бесенок, задравший ногу, оторвался от вылизывания шерстки и с упреком посмотрел на детей, забыв спрятать язык.

— Му, — согласилась глухо Ромашка и продолжила жевать свой любимый плющ, который только разрастался.

— А твоя ругать не будет, что ты сюда полезла?

— Не. Она ж не узнает, — легкомысленно ответила Мейзи и свесила ноги с крыши. Ветерок прошелся по непослушным волосам. Хмыкнула: — Хотя папа сердится на такие штуки больше.

И сунула в рот травинку, прилипшую к платью.

Падди устремил взгляд куда-то вдаль, в горизонт.

— Я б хотел, чтоб и мой умел сердиться… Дядька Оуэн говорит, что раньше он всегда сердился и орал пуще мамы, но что-то слабо верится. Он даже галкам улыбается.

— Да… Взрослые вечно любят сказки рассказывать. А потом говорят, что в них не верят… Вот, например, представь, когда мы в прошлый раз ездили в Лимерик за инструментами для папы, там у постоялого двора «Белая лошадь» сидел такой смешной дедушка — у него ноги прикрыты пледиком, а на кресле деревянном — колеса.

— Да ладно! Так бывает?

Падди даже присвистнул. А Мейзи пожала плечами:

— Ага. Ну, у папы Роуэна ведь тоже деревянная нога — чего удивительного?..

— Сравнила! Нога и кресло с колесами! Это ж твой папка привез ту ногу?

Маргарет мотнула головой угрюмо.

— Папа не любит эту историю. И того дедушку — тоже! Он ведь даже ездить на своем кресле может сам. Крутит руками колеса, и те катятся… И леденцы раздает, и добрый такой… А увидел нас, и на маму смотрит, а она испугалась. И дедушка такой: «Ведьма⁈.». И прям побледнел, с лица спал, покатился подальше, это так странно было…

— Да ты что! А папка твой чего?

— А папке так скулы свело просто в камень, и он дернулся следом, будто ударить хотел или вовсе задушить — а он же добрый у меня такой, сам знаешь! И мама его за руку поймала: «Эдмон, только не при ребенке!». А что «не при ребенке»?.. Так и не рассказали, а я просила! Почему они из него страшилку сделали?.. Папа ж сам называет маму ведьмой. И ничего. И ему можно. А дедушка — «Идем, Маргарет, мы его не знаем». И все! Ну вруны же!.. И леденцов не досталось…

Рыжий веснушчатый мальчишка болтнул свешенной ногой.

— Не дрейфь, Мейзи, тебе леденцы присылает твой дед-парфюмер из дворца, и дядька Ривз тоже балует, да и папка твой в тебе души не чает. Ты вообще бываешь в таких местах, как Лимерик и даже ешь сладости на праздники. Никому в Дулайне больше так не везет, как тебе.

— Не прибедняйся! — возмутилась Маргарет. — Тебя вот дядька Оуэн брал на охоту в Коннемаре!

— И на осенний перегон я в этом году с ними пойду, — приосанился Падди.

Крыть оказалось нечем. Мейзи Хейл обиженно поджала губы. Потому что любить-то ее папка с мамой любили, но даже пасти овечек пускали не дальше родовой стены. А Падди аж на перегон и охоту можно! Не одному, конечно, но это же взрослые дела, настоящие!

Если б не ведьмин клиф, где ее пока ни разу не нашли, то и вовсе грустно бы было. Но Мейзи упрямо замотала ногами, набрала полную грудь воздуха и спела небу:

Он на ладони ей строил мечту:

Причал, имя и дом.

А фейри, будто назло моряку,

Мечтала о чем-то другом.

Проснулся однажды в постели пустой,

Соль на губах, тоска душу дерет:

Лежит венок увядших цветов

На месте дикого сердца ее.

— Почему ты постоянно поешь грустные песни? — полюбопытствовал Веснушка, снова оттягивая ее от края.

На сей раз — края крыши.

— Потому что такова жизнь! И грустное всегда звучит красивее.

— Ну зачем душа из тьмы⁈ — возмутился друг. — Надо добрую душу. И не бросать, а рядом быть.

Веснушка ничего не понимает. И тут Мейзи нащупала в кармане то, что собиралась ему показать, и совсем забыла, потому что рассердилась за задранную юбку. То, что куда шикарнее перегона. И тот секрет, что только Падди узнать можно, даже папе и маме — не скажет. Потому что это она в сердце буррене нашла, в трещинке под большим черным камнем, в свете лисьего огня. Да ее на год запрут, если узнают!

— Смотри! — девочка гордо разжала потную ладошку.

— Что это?..

— Не знаю. Стрелка все время крутится, знаешь. Похоже на компас, только он греется так забавно и светится в темноте… А еще тут надпись есть.

Мейзи перевернула чудной металлический кругляшок, и Падди по слогам прочел:

— Бор-де-укс, 1656. Это что за ересь?

— Бордо, балбес. Это французский город недалеко от дедушкиной Тулузы. Вот вырастем, построим лодку и поплывем туда — что скажешь?

Даже дыхание затаила. Если он согласится, она ему наденет цепочку на шею и подарит. Потому что Веснушка ей все ж друг.

Когда они разрезали мертвую лягушку папиным скальпелем, Падди спросил, есть ли у нее душа. И Мейзи заявила, что конечно, и что она в животе. А Веснушка твердил, что в голове. Душу они не нашли, к сожалению.

Но и Роуэн, и Мейлин сказали бы, что это язычество — такое творить! И что все потому, что у нее папа протестант, а мама католичка. Но вот Падди поддержал без лишних слов. Поэтому ему можно подарить самое ценное, что у Мейзи есть.

Но гадкий Веснушка расхохотался прямо в лицо.

— Я уже вырос и иду гнать коров в Коннемару. Это ты — малявка.

— Му, — поддакнула Ромашка.

Ну до чего обидно! Мейзи снова свела брови и поджала губы: правда, устрашить друга не удалось.

— Сам малявка. Даже не знаешь, как читать Бордо, вот. И тогда пещеру с лисьим огнем тоже тебе не покажу!

— С лисьим огнем⁈. Это что такое?..

— Не скажу, неуч дремучая!

Мейзи задрала нос и в качестве подтверждения, что так и сделает, исполнила поучительно:

И каждый год, когда сельди косяк

Проходит мимо наших краев,

Он, будто кнехт, врастает в причал,

И в брызгах моря ищет ее.

Девчонка босоногая,

Споем мы, гаркнув: «Налей!»,

О том, что ветер поймать в горсть нельзя,

И о фейри у наших дверей.

Но это будет уже совсем иная история.

* * *

КОНЕЦ